01.01.21 - С Новым 2021 годом!
03.08.20 - Нам 1 год!
09.05.20 - С Праздником Великой Победы!
01.05.20 - С Праздником Весны и Труда!
08.03.20 - С Международным женским днём!
23.02.20 - С Днём Защитника Отечества!
31.12.19 - С наступающим 2020 годом!
12.10.19 - Теперь у нашего домика новый адрес - www.ice-and-fire.ru!
28.09.19 - Мобильный стиль снова работает! Прошу оставлять ваши пожелания и замечания в соответствующей теме!
22.09.19 - Мобильный стиль в течение нескольких дней работать не будет в связи с перенастройкой! Прошу прощения за неудобства!
22.09.19 - Прошу оценить долгожданный вау-поворот!

Лед и Пламя

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лед и Пламя » Творчество фанатов » Фанфик: Огненная Тьма


Фанфик: Огненная Тьма

Сообщений 101 страница 120 из 121

101

23182,57 написал(а):

Хм!!! Интересно! Хотя уверен, трагедия ведь все равно произойдет, вопрос в том - кого вы наметили в жертву из окружения Дени?... Яра? Квентин? Сфинкс? Кинвара? Искорка??? Джендри????? - ну последний бы вариант, явно шел бы на драму.

И драма и трагедь - все будет, но угадать эти повороты невозможно, тут только ждать)) Не будет в этой работе ожидаемых ходов, не зря же я год почти эту идею обдумывала, прежде чем села писать))

23182,57 написал(а):

так он именно и не хочет ничего знать пока что. Что про штурм Хайгардена, что про Лилли... Бедный Йорик...ой, Джоник

Ну у всех свои сроки принятия одного явления, Джон и так весь то соберется, то опять на части разваливается, не до магии ему, тут бы с земным справиться)) Не надо оно ему пока, ему и без того веселье предстоит, потому что Деничка всегда найдет чем ему нервы извести))

23182,57 написал(а):

Интересно что ещё за персонажи...Это кто-то новенький или все же из канона?

Из книг конечно, откуда ж еще?))

23182,57 написал(а):

Забыл добавить по Саните)
Она конечно не отличается отвагой Арьи или своих братьев, но не думали ли вы, что она могла бы пойти на риск для того чтобы "насолить" своему злейшему врагу??? Такой соблазн утереть королеву пепла бастардом от её любовника и племянника...

Нет, это точно не ее тема. Мои девочки умные все, а если и делают глупости, то не такие)) И вообще все это как-то мелко и недостойно, не моя тема, я в такое не хочу и не умею и хорошо, что не умею)))

+1

102

23186,37 написал(а):

И драма и трагедь - все будет, но угадать эти повороты невозможно, тут только ждать)) Не будет в этой работе ожидаемых ходов, не зря же я год почти эту идею обдумывала, прежде чем села писать))

Чтож! тем интереснее читать!!!)) Цельный год.... http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/72260.png   Отчаянная вы леди!!! http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/57816.gif  http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/47999.png

23186,37 написал(а):

Джон и так весь то соберется, то опять на части разваливается, не до магии ему, тут бы с земным справиться))

Это здорово заметно в его ПОВах, хорошо прописано! Правда, вы сами заметили в комментариях выше как сложно вам дается его писать... и то что его долго не будет! Хм! А ктож тогда? СанАрья, Дени и разве что вводится новый ПОВ...

23186,37 написал(а):

Из книг конечно, откуда ж еще?))

Если Даарио отменяется, то кто? Это кто-то из окружения Дени в Эссосе?(Должен же быть хоть один дотракиец! Вроде конфликт с ними Дени уладила после жертвоприношений с их стороны) Или это Вестеросцы?

23186,37 написал(а):

Нет, это точно не ее тема. Мои девочки умные все, а если и делают глупости, то не такие)) И вообще все это как-то мелко и недостойно, не моя тема, я в такое не хочу и не умею и хорошо, что не умею)))

Да согласен! Мелко, недостойно, отвратительно. Но мне всегда казалось что Санса как раз таки на такой поступок и способна! Это вдобавок ещё и щит, от прямой атаки Дени. Сансита прекрасно понимает что наряду с непомерным гневом появления бастарда, убивать его Дени бы не стала. Это её родная кровь, хоть и смешанная с ненавистным ей родом Старков. Ну, это мои мысли вслух)) Нет, так нет! Я как то не расстроюсь! Нечего тут санта-барбару разводить! http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/90839.png

+1

103

23188,57 написал(а):

Это здорово заметно в его ПОВах, хорошо прописано! Правда, вы сами заметили в комментариях выше как сложно вам дается его писать... и то что его долго не будет! Хм! А ктож тогда? СанАрья, Дени и разве что вводится новый ПОВ...

Арья, Бран, Дени и еще одна милая барышня, она пока только в бессознательном состоянии появилась, но скоро очнется и расскажет много интересного)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/20768.png Еще планируется Тирион, немножко Сэм... в общем почти все смогут высказаться))

23188,57 написал(а):

Если Даарио отменяется, то кто? Это кто-то из окружения Дени в Эссосе?(Должен же быть хоть один дотракиец! Вроде конфликт с ними Дени уладила после жертвоприношений с их стороны) Или это Вестеросцы?

Не было там никаких жертвоприношений http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/70092.png Децимация в самом классическом исполнении)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/30665.png
Собсно за дотракийцами Яра и уплыла в Пентос)) А новые персонажи из Вестероса, один появится в 14 главе, второй в 20))

23188,57 написал(а):

Да согласен! Мелко, недостойно, отвратительно. Но мне всегда казалось что Санса как раз таки на такой поступок и способна! Это вдобавок ещё и щит, от прямой атаки Дени. Сансита прекрасно понимает что наряду с непомерным гневом появления бастарда, убивать его Дени бы не стала. Это её родная кровь, хоть и смешанная с ненавистным ей родом Старков. Ну, это мои мысли вслух)) Нет, так нет! Я как то не расстроюсь! Нечего тут санта-барбару разводить!

Да Санса-то много на что способна, но подставлять саму себя под гнев Брана - нет, это не про нее)) Ну и да, санта-барбару разводить я не умею, к счастью))

+1

104

23189,37 написал(а):

Арья, Бран, Дени и еще одна милая барышня, она пока только в бессознательном состоянии появилась, но скоро очнется и расскажет много интересного))  Еще планируется Тирион, немножко Сэм... в общем почти все смогут высказаться))

Эта Десмера Редвин поди? http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/90839.png Она у вас в бессознательном состоянии на руках у Герольда путешествовала пока что. И да, ей поди есть что рассказать! http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/47999.png
ПОВ Брана? Ого! Это интересненько.... Тирион тоже. Забавно узнать ход его мыслей. Сэм? Мммм...А о чем он может думать? Только беспокоится о своей женушке с потерянной головой и седыми волосами, да злой слюной на Дени брызгать. Впрочем, вам виднее раз уже наметили.

23189,37 написал(а):

Собсно за дотракийцами Яра и уплыла в Пентос)) А новые персонажи из Вестероса, один появится в 14 главе, второй в 20))

Вот вроде старался читать внимательно а забыл про этот момент! http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/53594.png  http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/47999.png Вот и хорошо. А то без них скушшшно будет))
14 глава? 20?...ох, а мы на какой?... http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/90839.png

+1

105

23190,57 написал(а):

Эта Десмера Редвин поди?  Она у вас в бессознательном состоянии на руках у Герольда путешествовала пока что. И да, ей поди есть что рассказать!

Ага, она)) Рассказать ей безусловно есть что - и нам и Дени, всем))

23190,57 написал(а):

Сэм? Мммм...А о чем он может думать? Только беспокоится о своей женушке с потерянной головой и седыми волосами, да злой слюной на Дени брызгать. Впрочем, вам виднее раз уже наметили.

Ну у меня подруга, которая читает написанные главы раньше всех, не понимала зачем мне сдалась Лилли как ПОВ, пока не прочитала))) Все эти неожиданные ПОВы помогают и события некоторые из тени вытащить и на знакомых персонажей дать взгляд со стороны)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/13252.png

23190,57 написал(а):

14 глава? 20?...ох, а мы на какой?...

Мы к 10 подползли, как раз пишется сейчас)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/21206.png

+2

106

23196,37 написал(а):

Все эти неожиданные ПОВы помогают и события некоторые из тени вытащить и на знакомых персонажей дать взгляд со стороны))

Резонный аргумент! Не поспоришь!))

23196,37 написал(а):

Мы к 10 подползли, как раз пишется сейчас))

Большая глава будет? http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/69581.png и главное - когда? http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/90839.png

+1

107

23199,57 написал(а):

Большая глава будет?  и главное - когда?

Не знаю, пока пишу)) Я очень неровно пишу всегда, иногда быстро и гладко пишется все, а иногда наоборот. Могу еще держать и не выкладывать готовую главу, потому что не ощущаю ее законченной, могу эпиграф долго подбирать, что-то дописывать и переписывать, вырезать, добавлять... так что никаких сроков от меня не будет, только надежда, что не затянется надолго)) А про объем - у меня вообще короткие тексты писать не выходит)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/20768.png

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2020-09-13 04:54:22)

+1

108

Долго я думала выкладывать сюда эту главу текстом или только ссыль на фб дать, потом думала может подрезать самые крамольные моменты и в итоге решила пусть будет все как есть, целиком. Все мы тут в конце концов взрослые люди с крепкой психикой))
Вообще глава вышла странная — с одной стороны важная и много что раскрывающая, с другой — напичканная рейтингом, любимые кинки на выгуле и вот это все)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/32537.png  В общем — отринь моральные нормы всяк это читающий)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/55785.png
Пожалуй еще добавлю, что иногда секс - это просто секс, а иногда нечто большее и вообще в итоге про другое))
зы: ну и глава совсем уж угрожающих размеров вышла, нестабильно у меня как-то с размером глав и вообще кажется мне, что пора над фанфиком прибивать табличку с цитатой из Степного волка "только для сумасшедших, плата за вход - разум"))) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/88554.png

Глава 10. Колыбельная

Какая разница — постигать зло постепенно или столкнуться с ним сразу?
Энн Райс «Интервью с вампиром»

Янтарь пахнет медом и солнцем. За теплой гладкостью его поверхности, в прозрачной желто-золотистой глубине притаилась смерть. В одной из виноградин застыла, навечно там замурованная, букашка, если поднести брошь к пламени свечи, позволив свету струиться сквозь прозрачную вязкую сладость и хорошенько приглядеться, то можно рассмотреть крохотные крылышки и лапки. Трепещущая некогда жизнь оборвалась в мучительной агонии, чтобы обрести вечность в капле окаменевшей смолы.
Острые края виноградных листьев врезались в ладонь, царапнули больно и окрасились алым, когда Десмера с силой сжала брошь в руке. Давно она не видела эту виноградную гроздь, сотканную из серебра и солнечного света и думала, что уже и не увидит никогда. Она распрощалась с этим, дорогим сердцу, украшением два года назад, положила в маленькую резную шкатулку и оставила вместе со своей беспечной и счастливой жизнью дома, на Арборе.
Когда эта брошь сверкнула каплей золотистого света в руках королевы Дейнерис — Десмера глазам своим не поверила. Брошь привез с Арбора сир Герольд Дейн, а к нему янтарная виноградная гроздь попала от ее отца. Лорд Редвин передал брошь как знак, как послание для дочери, которое не было нужды облачать в слова и она конечно же поняла все, что отец хотел ей сказать. Кошмар, длиной в два года, завершился. Случилось то, на что она и надеяться не смела — невозможное, непредвиденное, сила извне, что разрушила все страшные планы, в которых ей отводилась роль бессловесной жертвы в чужой игре, роль чрева, что произведет на свет нужное дитя и отойдет в тень, а может и вовсе будет стерта из мира живых. Десмера вздрогнула при одной только мысли, что могла бы сейчас быть не здесь, а как и прежде безмолвной и безвольной игрушкой в чужих руках. Решение, принятое ею так спонтанно, было откровенно самоубийственным, безумным было, но она его все же приняла и воплотила в жизнь. Понимала, что может погибнуть и все же сделала. И выиграла.
Все началось с пронзительно-грустной мелодии, что зародилась незаметно в темной глубине одной из комнат тихим звоном струн и оттуда расползлась по всему замку, мелодия эта струилась живым потоком по коридорам, скользила по стенам, захлестывала все пространство, проникая даже в самые укромные углы — и помрачала разум тех, кто слышал ее. После пришел огонь, рыжие змейки поползли по стенам, возникая из пустоты, подхватывали ткани и дерево, обвивали и заглатывали все, что могло гореть. Пространство наполнялось дымом — и паникой. Люди беспорядочно забегали, кто-то истошно крича повалился на пол, зажимая руками уши и заметался в агонии безумия. Огненные плети разбивали остатки разума, хлестали по камню, оставляя извилистые черные следы.
Десмера не испытывала страха, не поддавалась общей панике — неподвижная и спокойная, она стояла и смотрела бесстрастно на творящееся вокруг и даже когда загорелась ее бархатная накидка она лишь повела плечами, скидывая в голодную огненную пасть эту тряпку и оставшись в одной лишь тонкой сорочке пошла по горящему замку. Шла неспешно, скользила легким призраком через беснующийся ад, в который превратился Хайгарден, удивляясь самой себе и такому своему спокойствию и неизвестно сколько бы так она бродила, если бы не тот, кто считался ее мужем. Конечно же он ее нашел. Неудивительно, ее цена и раньше была высока, а сейчас и вовсе взлетела до небес. Десмера надела на лицо приличный случаю испуг, покорно покивала головой, даже слезу пролила и голосом подрожала — поверил. Пролепетала что-то про необходимость одеться и преодолевая отвращение схватила за руку — снова поверил. Муж ее, как и большинство мужчин, охотно и легко верил женской лжи, покупался на извечную женскую игру — прикидываться дурой и не брал на себя труда присмотреться чуть внимательнее к женщине, которую называл и считал своей. Будто и не слышал ранее от нее безумные почти что речи, списал радостно и охотно все на избалованность да на вздорный нрав, который весь мгновенно вышел и закончился, когда стало по-настоящему страшно. Вот только страшно ей не было.
Никуда с ним идти и уж тем более бежать после она не собиралась, уж лучше погибнуть здесь, чем продолжать влачить жалкое существование рядом с ним. Решение вызрело в ней спонтанно и мгновенно утвердилось.
Она хлопнула дверями, оглядела комнату — тяжелый канделябр идеально подошел на роль засова, удачно втиснулся в дверные ручки. Дальше — маленькая потайная дверь за книжными полками, о ней знали лишь немногие и уж точно не знал тот, кто мнил себя хозяином замка. В этой потайной комнатке имела обыкновение прятаться бабушка Оленна, когда ей все надоедали так, что терпеть не было никакой возможности, она в таких случаях прихватывала большую миску орехов в меду, бутылочку арборского золотого, пару книг и мир терял ее на несколько часов. Думала ли леди Оленна, что в ее потайной комнатке для отдыха будет прятаться ее внучка от собственного мужа? Десмера горько улыбнулась — леди Оленна в самом страшном сне такого не могла допустить, чтобы одну из ее золотых девочек, ее внучку отдали как приз, как трофей — безродному псу. Что уж про все остальное говорить?
Десмера зябко повела обнаженными плечами и осмотрелась — на глаза попался легкий лазурный плащ, она подхватила его и шагнула в открывшийся ей темный узкий проем, нажала маленький рычажок — книжные полки сомкнулись за спиной, отрезая ее от всего мира. Плащ укутал заботливой мягкостью, глубокое кресло охотно приняло ее в свои плюшевые объятья. Десмера свернулась калачиком, замерла и закрыла глаза. Из-под ресниц выкатились две слезинки. Сейчас бы уснуть, провалиться в бархатную темноту, увидеть сны или не увидеть ничего. Не проснуться никогда — возможно, а может быть и проснуться далеко отсюда осознавая, что все происходящее в течении последних двух лет было лишь кошмарным сном.
Тонкие струйки дыма вползали под книжную дверь, заволакивали пространство удушливой паникой. В другой комнате было не лучше — в рыжих всполохах пламени клубились дымные густые облака, горели тяжелые занавеси на окнах, тлел толстый ковер, дерево и бумага пылали ярко и весело. В голове все плыло, ноги не слушались, колени подкосились, руки царапнули по разогретой поверхности стены и Десмера осела на пол, разлилась лазурно-медным облаком по темнеющему камню, смотрела распахнутыми в ужасе глазами в потолок, по которому ползли огненные змеи. Двери горели, еще немного и тяжелые высокие створки упадут, только это уже не для нее выход, это вход для тех, кто придет искать ее и найдет лишь обгоревшее тело, а она не выберется, здесь и останется — последняя мысль в угасающем сознании. С ужасающе громким треском и грохотом двери упали, открывая проход, заполненный огнем и дымом и в нем — темный силуэт. Рассмотреть лицо, склонившееся над ней, Десмера не смогла — только тьму. Протянула руку и вместо живой кожи нащупала влажную ткань, закрывающую лицо, тогда она потянула за капюшон и из-под него рассыпались длинные платиновые волосы с одной черной прядью — она его узнала. Десмера не знала зачем он здесь, не знала как сюда попал, знала только, что он точно не с тем от кого она бежит и пока этого было достаточно. Она выдохнула облегченно, глаза ее закатились и она наконец позволила себе потерять сознание.

В светлое дерево, размеченное красным, остро заточенная сталь вошла уверенно и глубоко. Хороший бросок, только вот снова мимо цели. Десмера досадливо вздохнула и взялась за следующий нож.
— Ну смешное ведь расстояние! Несмышленый ребенок ни разу в жизни еще не державший никакого оружия и то попал бы без труда! — насмешливо послышалось сзади.
Она прикрыла глаза. На плечи уверенно легли теплые ладони, сильные пальцы, унизанные кольцами, стиснули ее, встряхнули, голос, не терпящий возражений, скомандовал негромко:
— Расслабься и перестань нервничать. Не суетись. И прекрати думать о ноже, он всего лишь продолжение руки. Все здесь — в твоей голове, — прикосновение к затылку и шепот над ухом. — И ты слишком долго целишься. Бросай.
Нож вылетел из руки, просвистел по воздуху.
— В яблочко! — раздалось довольно у нее за спиной. — Все таки не зря учил!
— Ты помнишь? — Десмера обернулась и посмотрела наконец в темно-лиловые глаза.
— Конечно я помню, — по лицу Герольда Дейна разлилась улыбка, которую можно было бы назвать теплой, если бы не колючие отравленные иглы в прищуренных глазах. — Пригодилось хоть раз?
— Нет, — Десмера смотрела открыто, не мигая и чуть откинув голову назад, — ты же мне не объяснил тогда разницу между живым и неживым.
— Я тогда этой разницы не видел… да и сейчас не сказать, что смог рассмотреть, — пожал плечами, искажая красивые губы в кривой усмешке. — Не смогла, да?
— Не смогла, — отвернулась, закусывая губу, глуша желание расплакаться.
Это было давно, на Арборе, ей тогда едва исполнилось девять. Во время того затянувшегося визита он отчаянно скучал, пока взор его не упал на маленькую леди Редвин. Ему нравилась бойкая и любопытная девочка с зелеными глазами, поэтому он проводил с ней почти все время, целыми днями слушая ее нескончаемое щебетание и по итогу не придумал ничего лучше, чем вложить в детские ручки метательные ножи, попутно еще рассказал и показал как и куда должна войти смертоносная сталь, чтобы даже и шанса не оставить. Это так и осталось секретом, она никому и никогда не рассказывала чему он ее учил во время долгих прогулок. Он уехал, а ножи остались и были ее любимыми игрушками на протяжении всех этих лет. Только вот к сожалению он забыл тогда ей сказать, что прежде чем вонзить сталь в живую плоть, эту плоть надо обесчеловечить, вывести из разряда живых и чувствующих.
Он смотрел на нее заинтересованно, словно что-то в ней выискивал и попутно решал, что дальше с ней делать и есть ли вообще смысл что-то делать или лучше отпустить с миром в виду полной ее бесполезности.
— Выросла девочка, — подвел он итог своему внимательному рассматриванию, — можешь больше не ждать грозы, чтобы прибегать ко мне по ночам.
— И это помнишь, — удивленно выдохнула Десмера, от неожиданности даже не поняв в полной мере весь смысл им сказанного, а когда поняла… — Расскажешь мне новую сказку, если прибегу? — нарочито язвительным тоном вопросила и натянула самую невозможно-вредную из всех своих улыбок.
Сдался. Рассмеялся и привлек ее к себе, прижимая осторожно, но крепко, зашептал, щекоча дыханием кожу на шее.
— Сказку тоже расскажу, если хорошо попросишь и да — я все помню, прекрати уже меня подозревать в хронической какой-то потере памяти. Мне еще рано, а до времени когда будет в самый раз, я очень надеюсь не дожить.
— Немного ты себе отмерил в таком случае, ведь молодость и красота слишком быстротечны, — от сказанных им, вроде бы как в шутку, слов Десмере отчего-то сделалось нестерпимо тоскливо, а когда она отстранилась от него и посмотрела в глаза, то еще и страшно.
— И потому бесценны, — он стал совсем серьезен, — а нас вынуждают их расходовать так бездумно.
— Вынуждают? Кто? Мы сами ведь… — ей совсем нехорошо от его слов стало.
— Те, кто никогда не будут нами, а им так отчаянно хочется на самом деле! Они конечно же усиленно скрывают эти желания, они умеют это, да. Таиться, скрывать, выжидать…еще умеют ненавидеть, испытывать страх, зависть, бессилие… и радость безусловно тоже. Когда уничтожают красоту. Когда им это удается. Тогда они расцветают и от них исходит слабое мерцание чужого величия. Оно быстро угасает, потому что не им принадлежит. Украденная пыльца с крыльев мертвой бабочки — это все, чем они могут обладать. Печальная участь, не так ли?
Десмера молча смотрела на него и не могла никак справиться с собой, весь этот легкий разговор обернулся охватившим душу ужасом. В глазах дрожали слезы, слов не находилось, хотелось бежать сломя голову подальше, но она лишь смотрела на него беспомощно и как-то умоляюще.
— Ну ты чего? — улыбнулся как ни в чем не бывало. — Ты испугалась что ли? Не слушай и не принимай всерьез, я порой откровенный бред говорю с серьезным лицом. Ну все, все, — обнял снова, успокаивая.
У него отлично получалось успокаивать, ничего для этого специально не делая, просто обнял и все — гнев, страх, тревоги отползали в пустоту, растворяясь в ней и исчезая без следа. Удивительный дар. Одна беда — как только он уходил, все возвращалось обратно.
— Темнеет скоро, — заметил он, — пойдем? Дейнерис ждет.
— Еще один вечер откровений?
— Ты против?
— Нет, я наоборот — за. Как оказалось, мне самой это очень нужно, рассказать кому-то все как есть, не боясь ранить или сделать больно.
— Тогда идем?
Десмера согласно кивнула и не желая, чтобы он отпускал ее, чуть прижалась плечом. Улыбнулся, поняв этот ее легкий намек, обнял покрепче и так и увел в замок. За спиной у них осталась нашпигованная ножами мишень.
Очередной вечер с королевой, очередной разговор обо всем на свете, очередная волна откровенности, открытого нараспашку сердца, вывернутых наизнанку чувств. Правильное время — когда угасает день и начинается ночь, в такое время легче всего говорить о самом личном и самом болезненном, открывать тайники души, выплескивать на поверхность самые неприглядные и неприятные стороны своей личности. Отличное время для принятия себя. И хорошее место — Хайгарден, очищенный огнем от скверны.
Сначала говорить было тяжело, слова выталкивались с трудом, фразы были скупыми и отрывочными, нестройными. Постепенно она разговорилась, осмелела, перестала робеть и запинаться и слова хлынули из нее потоком мутной грязи, полились ручейками тягучей смолы, забили дробно и часто отравленными каплями и по мере выговаривания ее отпускало, возвращалась способность дышать, смеяться, жить — не хоронить себя заживо каждое утро при пробуждении, а вспомнить как это — улыбаться солнечным лучам.

На первое оскорбительное предложение этого брака лорд Редвин отреагировал как и следовало ожидать — рассмеялся и сообщил, что шутку оценил, проще говоря никак не отреагировал, настолько диким и невероятно наглым было это предложение. На второй раз ответил резким отказом и намекнул, что терпение его исчерпано и более он этот вопрос обсуждать никак не намерен и браку этому не бывать никогда. Казалось бы на том все и завершиться должно, но вместо этого на Арбор приехал лорд десница собственной персоной и употребил все свое красноречие и умение убеждать, переворачивая попутно все с ног на голову и окрашивая черное в белое и наоборот. Не убедил. Не помогли даже бесконечные намеки, что сам король желает заключения этого союза, необходимым и правильным его считает, явно видя в нем какое-то несомненное благо для многих и многих. Лорд Редвин стоял насмерть, на сладкоречие королевского десницы отвечал вежливой язвительностью, утратил наконец всяческое терпение и заявил прямым текстом, что рука его дочери никогда не будет отдана безродному наемнику и пусть король хоть сам с ним под венец идет, его это не волнует нисколько, а если ради мифического блага надо принести в жертву его дочь — то это не благо, а нечто прямо ему противоположное. Дальнейшие поползновения милорда десницы пресек, высказав надежду, что лорд Тирион не утратил своего некогда блестящего ума и понимает, почему замужество это он приравнивает к жертвоприношению.
А вот потом… потом губы Десмеры задвигались помимо ее воли, выговаривая слова, которые говорить она вовсе не собиралась — так и было получено это немыслимое и невозможное согласие.
Отец ее всего конечно же не понимал, но о многом догадывался и готов был на самые отчаянные поступки, но этого уже сама Десмера допустить никак не могла, ибо каждый мнимый выход из ловушки вел в могилу, от того наверное она и почти не сопротивлялась постоянному присутствию и постоянному же контролю ее слов и действий. И она снова и снова повторяла как заведенная, как неживая, что брак этот должен состояться и супруг, предложенный ей королем, лучший из всех возможных. Отец всматривался в пустые глаза дочери, видел неладное, чувствовал беду и обман, но поделать ничего не мог.

Свадьба была пышной и красивой, не потому что чья-то душа требовала этой пышности, а лишь потому, что так было заведено, да и не представлялось это как-то иначе. Еще была эта свадьба отчаянно веселой и насквозь фальшивой. В смехе прорезалась истерика, за пожеланиями счастья скрывались выражения сочувствия или завуалированные злорадные насмешки, в зависимости от личности желающего. Было замкнутое бледное лицо лорда Редвина, дрожащая его рука, стискивающая до боли руку единственной дочери, которую он вел к алтарю — как на эшафот. Невеста — безмолвная под плотной серебристой вуалью, покорной тенью самой себя не шла — плыла белым призраком, опираясь на руку отца. Никто не видел ее глаз — воспаленных, покрасневших, выплаканных, измученных бессонницей и с едва заметным серебристым обрамлением вокруг радужки. Лица гостей расплывались в туманную дымку и из дымки этой выплавлялись одним лицом — худощавым, изможденным и словно высушенным лицом короля.
Ей хотелось бы бежать, но ноги неловкими короткими шагами несли ее вперед — на жертвенный алтарь. Ей хотелось кричать в голос, что она не хочет этого мужчину и не берет его в мужья, что все тут происходящее чудовищный морок и насилие над волей, но ее словно бы в угол самой себя загнали, сковали там по рукам и ногам, лишили способности говорить своим голосом — губы ее двигались, язык выговаривал слова согласия.
После звенели веселым перезвоном колокола, отдаваясь в ее душе траурным песнопением, а свадебный пир оборачивался для нее поминальной тризной. Лица, глаза, голоса, слова, смех — все смешалось в адском круговороте, спуталось, она сидела среди всего этого веселья и даже оплакать себя не могла — слезы были сейчас тут неуместны и потому ей не позволили их пролить, еще и улыбку натянули на ее лицо — чужую и наверняка жуткую и мертвенно-застывшую.
Руки, ее подхватившие, она уже и не почувствовала, словно ее опоили каким-то зельем, отбивающим всю чувствительность и тела и души и она будто со стороны наблюдала за цинично-радостным провожанием. Воля, сознание и контроль над своим телом вернулись к ней уже на брачном ложе, куда ее сбросили полураздетую и беспомощную — словно обеденную овцу в клетку хищника затолкали на растерзание.

— Почему он оставил тебя именно в этот момент? — брови королевы сошлись на переносице в тревожном непонимании. — Почему бросил дело незавершенным, положившись лишь на волю случая?
Ответить Десмера не успела, потому что вклинился Герольд, конечно же неизменно присутствовавший при этих разговорах.
— А ты бы предпочла остаться? — четко очерченный контур его губ при этих словах скривился, словно он какой-то мерзостный запах вдохнул нечаянно.
— Я не знаю, я не умею проделывать такие трюки с чужим телом и разумом, — ответила она вполне серьезно и вдумчиво, — а ты бы остался? — вскинула на него глаза заинтересованно.
— Нет! Я бы точно сбежал в тот же самый момент, — признался он, — потому что трахаться с сиром Бронном удовольствие крайне сомнительное, даже в чужом теле.
— С такой позиции я как-то не обдумывала этот вопрос… — словно бы самой себе удивляясь протянула Дейнерис несколько растерянно. — Я больше как-то мыслила в сторону знания его о будущем, точной уверенности, что момент этот уже прописан во времени и как-то избежать его не выйдет… А ты что скажешь? — она снова призвала Десмеру думать и говорить.
— Я думаю он знал о том, что будет и кроме того понимал, что выбора у меня по сути и нет, его больше волновала вероятность публичного скандала и именно на его отсутствие он и направлял усилия, а уж как там оно все за закрытыми дверями будет проходить — его не интересовало. Слухов, темных и нехороших, и так слишком много ходит по всем королевствам Вестероса и зачем порождать еще один? — Десмера прищурила свои русалочьи глаза и неотрывно смотрела на королеву, та отвечала таким же завораживающим и немигающим взглядом. Десмера подумала немного и добавила: — И да, я думаю, что предположение сира Герольда тоже верно, потому что ну кто и впрямь бы захотел с моим супругом добровольно делить ложе?
— Действительно! — королева рассмеялась звонко. — Получается он держал тебя на прицеле с того момента как ты произнесла слова согласия и до самой брачной ночи… сколько это по времени выходит?
— Чуть больше трех месяцев, эту свадьбу торопили и подгоняли, — память Десмеры погрузилась невольно в те смазанные и туманные дни, наполненные такой спешкой, словно за ними демоны гнались и на пятки уже наступали, только она одна в этом суматошном балагане сохраняла странное оцепенелое спокойствие.
— И что ты чувствовала? Говори! — прозвенела решительно и взволнованно, вся мгновенно вспыхнув. — Это важно! Ты не представляешь даже как! Вспоминай — все мелочи, все необычное, все тебе несвойственное, непривычное, — руки стиснули плечи, аметистовые глаза распахнулись широко, в них разгорался алчный огонь нетерпения, она каждое слово была готова ловить, впитывать и на части разбирать, докапываясь до истинной сути. Да какое там слово?! Она из каждого вдоха, из взмаха ресниц могла бы наверное почерпнуть нужное ей знание, слишком уж страстно она желала обладать неким секретом, долго его искала, долго складывала головоломки и оставалась снова и снова ни с чем и вот сейчас перед ней замаячила призрачная надежда и в надежду эту она вцепилась зубами и когтями.
И Десмера выплескивала ей все, говорила сбивчиво и торопливо, боясь ненароком забыть, упустить деталь — незначительную для нее самой и могущую стать для королевы той самой ниточкой за которую она потянет и наконец разгадает свою загадку. О, как страстно желала Десмера помочь сейчас распутать этот клубок! Как вожделела увидеть смеющуюся победно и торжественно Дейнерис и их всех — жалких, поверженных. Она за такое зрелище готова за ней ползти на коленях, под ногами ее ковром расстелиться, любое ее желание исполнить, самое безумное, а она просит о такой малости — всего лишь вспомнить и рассказать! И потому Десмера рассказывала и рассказывала, выворачивала память наизнанку, наплевав на боль, причиняемую воспоминаниями — не время сейчас для этих девичьих слабостей, когда впереди раскачивается сочным соблазнительным плодом — сладкая и упоительная месть. Она сама всего лишь обычный человек и у нее никогда бы не достало сил, а вот у Дейнерис сил хватит и если Десмера хоть крохотную каплю сможет внести в падение всей этой своры — она внесет ее с радостью. Поэтому она говорила и говорила, не заметив уже как они с Дейнерис вцепились друг другу в руки, чуть ли не пальцы друг другу ломали, царапали кольцами нежную кожу и не чувствовали боли. Десмера уже и голос свой не слышала почти, было чувство, что она сразу в разум королеве вливает слова и образы и та вбирает в себя этот льющийся поток, внутри своей головы все это распихивает спешно по полкам, разливает по флаконам наугад, чтобы после в тишине и одиночестве разобрать все, рассмотреть и вероятно найти искомое. И на протяжении всего этого, фонтанирующего эмоциями, сыпящего искрами и пылающего, погружения в ее личный кошмар — внимательные глаза, темно-лиловые, немигающие, наверное жуткие даже в чем-то, если бы взять труд к ним приглядеться, но сейчас не до того было. Герольд слушал, так же как и королева, глотая каждое движение, веяние, намек на слово, так же не разбирая особо надо оно или нет, потому что видимо сейчас было нужно и важно — все.
Десмера наконец выдохлась и замолчала. Она отдала все, что могла на данный момент. Руки их расцепились, глаза — тоже и сразу нахлынула усталость. Десмера откинулась на спинку стула и жадно приникла к чаше с вином, одним глотком вливая в себя сразу половину и здраво рассудив, что сейчас уж точно можно наплевать на то, что благородным леди такое поведение не подобает. Дейнерис напротив нее выглядела совершенно обессиленной, будто внезапно потускневшей и видимо решила по такому случаю тоже на время забыть, что она королева, зато вспомнила, что она от крови дракона как-то слишком уж буквально — ухватила со стола сочный кусок мяса с кровью, прямо руками за торчавшую кость и впилась зубами, немедленно вымазав губы в кровавом соке, облизнулась и так при том сверкнула глазами, что даже не по себе стало на миг.
Герольд, который тоже неожиданно ничем не лучше королевы выглядел, прикрыл глаза, хмыкнул иронично и изрек негромко:
— Как же я люблю, когда женщины начинают вести себя как живые люди. Кому вообще нужно превращать живых и очаровательных некогда девочек в покорных кукол на одно лицо… — и не закончив мысли, последовал примеру Дейнерис — вцепился хищно зубами в непрожаренное напитанное кровью мясо.
Десмера поспешила влить в себя еще вина и прикрыла глаза. Картину этого внезапного варварского поглощения пищи она сочла, самой себе на удивление, завораживающей и даже привлекательной, настолько у них это выходило естественно и непринужденно, что она и сама в другой какой раз вероятно тоже вот так немедленно возжелала бы как и они, но от мяса в любом виде ей последнее время делалось плохо, даже от полностью прожаренного, а уж с кровью… Освежающая винная кислинка немого сбивала мерзкую тошноту, потом она еще выпьет мятного чаю и все пройдет — до завтрашнего утра.
Когда Десмера открыла глаза, они к ее величайшему облегчению уже закончили и между ними пролетел рыжий апельсиновый шар, Дейнерис поймала его и взрезала сочную плотную корку, разламывая и обнажая упругую красную мякоть, по ее рукам полились тонкие струйки розоватого сока, а воздух наполнился чудесной искрящейся и чуть горьковатой свежестью, сбивая у Десмеры остатки тошноты и она даже рискнула укусить сочный бок терпко-сладкой груши, помолившись про себя, чтобы если и вывернуло ее, то хотя бы не здесь и не сейчас. От внимания Дейнерис и без того не утаилась тщательно скрываемая реакция на мясо и то, что она почти ничего не ест и не только сегодня, а вообще за этими совместными их поздними ужинами, но она так же как и в прочие дни ничего не сказала, опустила ресницы и заговорила совсем о другом:
— Герольд, ты ведь понимаешь, да, что значит все нами сегодня здесь услышанное? — судя то тону королева собиралась то ли рассмеяться то ли разрыдаться, а может все вместе и сразу, чтобы время зазря не тратить.
— Все то, что нам под полой из Цитатели перебросили годно разве что в ближайший камин. И туда же все догадки и прочий теперь уже просто бесполезный мусор, ошибочно принимаемый за что-то значимое, — мрачно отозвался он, опуская голову совсем низко и занавешиваясь волосами, скрывая за ними лицо и все свои эмоции, впрочем ненадолго — пара секунд и из-за густой платиновой завесы раздался негромкий смех, но на какой-то истеричной нездоровой совершенно ноте. — Как же я устал! — прорвалось у него сквозь этот смех гневное рычание и сразу же оборвалось, голова вскинулась, пряди волос скользнули по плечам и открыли совсем уж какое-то измученное лицо и страшное одновременно — лицо человека, готового на самые крайние и безумные поступки вот прямо здесь и сейчас.
— Не смей! Не сейчас! — лихорадочно блестящие глаза Дейнерис и потемневшие глаза Герольда встретились. — Раньше надо было решаться, а теперь уже поздно.
— Знаю. Дени, давай все на сегодня. Пожалуйста, родная, — не говорил даже, а выдыхал едва слышно внезапно побелевшими губами и приковавшись намертво к ней глазами.
Она кивнула молча и перетекла плавно и мягко к нему ближе — мир вокруг них померк и перестал существовать. Десмера незаметно выскользнула из комнаты, прошептав тихо приличное и полагающееся по случаю «добрых снов», впрочем это скорее по инерции и вбитой в самую сущность привычке, а могла бы и выйти громко грохнув дверями — не услышали бы, поглощенные зачарованным созерцанием друг друга, переплетением рук неспешным и осторожным. Еще конечно можно было остаться, потому что смотреть на них можно было бесконечно, а им самим это было безразлично, когда они вот как сейчас замирали и смотрели неотрывно — глаза в глаза, не мигая и ни слова не говоря, лишь неуловимо менялись выражения лиц, пробегали тени и намеки на мимику и эмоции — короткими росчерками, пунктиром, лишь контурами, потому что на самом деле они говорили каким-то непостижимым образом в эти моменты. Но что-то подсказывала Десмере, что остаться с ними сейчас не самая лучшая идея, потому как нынешний их молчаливый разговор будет недолгим и получаса не пройдет как они прильнут друг к другу в жарком поцелуе, который разорвут уже только утром.

Сталь звенела, синие глаза под сосредоточенно сведенными бровями сверкали грозно, меч в руках Джендри вполне уверенно выплясывал, легко и непринужденно делал выпады и красиво вращался, взрезая воздух со свистом. Герольд лениво отбивался от всех этих усилий, попутно перебрасываясь короткими фразами с Дейнерис, наблюдавшей за этой наверное все-таки просто игрой — слишком уж неравными были умения этих двоих.
Десмера невольно задерживала все время взгляд на Джендри и на губы сама собой набегала улыбка и начинал так же сам собой турнир в Длинном Столе вспоминаться и все на нем случившееся.
Ничего интересного турнир тот не сулил, на него и ехать-то она не хотела, но все же поехала — развеяться от своего почти затворничества в Хайгардене и потому что супруг ее настоял. Она тогда по своему обыкновению устроила конечно же скандал на пустом месте, кричала, плакала, наговорила кучу язвительного и гадкого, отпинала по самолюбию от души, не забыла и предметами побросаться, доведя всей этой прекрасностью своего супруга до нервных подергиваний лицевых мышц и дрожащих рук. Жаль не до удара с летальным исходом, подумала она, когда ей надоело скандалить и она милостиво согласилась сопровождать его на турнир. Супруг выдохнул, кивнул и предпочел сбежать, а Десмера расхохоталась тогда довольно и устроила дикую эйфорическую пляску, подхватив повыше юбки и самым безобразным образом сбросив туфли, да так задорно, что каждая туфля описала длинную и высокую дугу, прежде чем грохнулась на пол. Вбежавших перепуганных служанок она тогда тоже немедленно в свою пляску вовлекла, вообще настроение ее резко улучшилось, как и всегда впрочем от устроенного дорогому супругу скандала. Эти неизменные нервотрепки, что она ему закатывала, были одной из немногих радостей ее замужней жизни и уж точно она не собиралась от них отказываться, а напротив все больше и больше разыгрывалась и с удовлетворением замечала, что даже иногда причиняет боль своими колючими злыми словами, тогда она сразу делала в памяти зарубку и в следующий раз била уже целенаправленно. После наблюдала и ловила реакцию, изучала его, нащупывала слабые места и они находились, хоть и казалось поначалу, что нечего искать. Было, конечно же было! И Десмера знала, что рано или поздно хотя бы его растерзает и растопчет в пыль, уничтожит и оставит лишь жалкую тень, раз уж не хватило ее на то, чтобы убить в прямом самом смысле, так хоть просто сотрет эту жалкую личность так, что и следа не останется — просто за то, что посмел вот так непростительно высоко замахнуться.
Турнир шел обычным порядком, ничем не выделяясь в череде еще многих и многих таких же турниров. Ломались копья, сминались доспехи, кровь иногда рассыпалась алыми брызгами по песку, бурно реагировали зрители, увядали цветы, сменялись платья, велись разговоры, после шумели застолья и звенела музыка — все как обычно. К третьему и финальному дню принесло неожиданно десницу короля. Принимали его хоть и со всеми причитающимися почестями, но подчеркнуто холодно — ему тут были явно не рады и лишь смирялись с неизбежностью его присутствия, раз уж он его всем навязал.
Победу в том небольшом турнире много кому пророчили, а по окончанию в седле сидеть остался лорд Баратеон, который уже стащил с головы шлем и смеялся громко, заставляя коня выплясывать под собой на радость толпе. Чуткое ухо Десмеры уловило, как сидящая позади нее какая-то пожилая леди из Штормовых земель умильно выдохнула со слезой в голосе: «совсем как Роберт в молодые годы!». Наверное и впрямь был сильно похож на отца, которого никогда не видел, слишком уж часто это повторяли про него, а Десмере тогда подумалось — ну вот почему бы за него, к примеру, не отдать ее? Ну да, был рожден бастардом, вырос черт знает где, но ведь старается! И получается! Потому что хочет, действительно хочет стать чем-то большим, чем герб на знамени и формальный титул. И потому что, как ни крути, но он сын Роберта Баратеона и кровь эта в нем ой как чувствуется! Ну и еще он банально молод и хорош собой… Десмера неприязненно скосила глаза чуть в сторону, на своего супруга, рядом с ней сидящего и тихо вздохнула. Если бы ко всему этому набору кошмаров прилагалась красивая внешность и возраст более для нее привлекательный и подходящий, то у брака их хотя бы призрачный шанс мог быть, но увы, жестокие боги наградили ее супруга одними только недостатками, не посчитав нужным снабдить его хотя бы парочкой самых простых и незамысловатых достоинств.
На копье победителя тем временем аккуратно повесили искусно сплетенный из кроваво-красных роз венок и вокруг воцарилась заинтересованная нетерпеливая тишина. Все свободные девичьи сердца, здесь присутствующие, немедленно замерли и каждая мысленно уже примерила красный венок на себя. Раньше, когда она еще была беззаботна и счастлива, Десмера бы тоже присоединилась к замиранию глупых сердечек, но увы, она давно утратила все черты, свойственные молодым девушкам, включая и умение вот так влюбляться моментально легкой и ни к чему не приводящей влюбленностью. Расчетливые глаза старших родичей этих девичьих глупых сердечек никакого трепета конечно не испытывали, а к цветочным коронам и вовсе были равнодушны, но тем не менее следили внимательно за каждым движением синеглазого красавца на турнирном поле, правда по совсем иным причинам.
Десмера тоже следила с некоторой долей любопытства за тем, как он медленно едет вдоль трибун, как покачиваются розы, свитые в кольцо, на его копье и ждала окончания, легкое любопытство ее было вызвано тем, что лорд Баратеон не имел ни жены, ни невесты и даже ни об одном его романтическом увлечении известно не было и венок этот сейчас мог многое сказать на будущее — или не сказать ничего. Второе было вернее, потому что он намеревался видимо отдать венок хозяйке замка леди Таэне Мерривезер, потому и притормозил прямо перед ней. Решение было вполне удачное, если он не желал придавать какой-то вес этому венку, а желал просто соблюсти традицию и не подать притом никому ложных надежд.
Синий глаз задорно подмигнул леди Таэне, та ответила обворожительной и при том змеиной совершенно улыбкой.
Конь его сделал шаг. И еще шаг. И еще один.
Копье наклонилось и корона из кровавых роз соскользнула бесшумно и плавно прямо на колени Десмеры.
Тишину можно было резать ножом, что было неудивительно — когда-то с очень похожей скандальной выходки на турнире по всей стране полыхнуло восстание. Нынешний турнир конечно был в разы скромнее и Джендри уж точно не тянул на принца Рейгара, да и похищать ее скорее всего не собирается, но, во-первых, как ни крути, а правила приличия он сейчас нарушил абсолютно сознательно и дал повод для массы слухов и других, уже не таких безобидных, последствий, а во-вторых, ощущение чего-то нехорошего подкралось и прошлось по всем присутствующим колючей ледяной волной, ощущением чего-то неизбежного и недоброго.
Смеющиеся синие глаза напротив впрочем плевать хотели и на тишину и на скандал и Десмера решила, что и ей тоже нет никакого дела до правил и прочей чуши. Она улыбнулась ослепительно и возложила на себя цветочную корону, впитывая с наслаждением реакцию, особенно разочарование на девичьих лицах согрело сердце. Глаза ее прищурились победно, впитывая раздражение, гнев, зависть, непролитые слезы, улыбка расцвела еще ярче всеми оттенками превосходства.
После, на пиру, им полагалось танцевать — как минимум один танец и вот тут задорные глаза сделались умоляющими и лорд Баратеон так тихо, что только она могла услышать, проговорил с полным осознанием неотвратимости надвигающейся катастрофы:
— Миледи, спасайте! Я почти не умею танцевать!
Он все больше и больше ей нравился — прежде всего вот этой живой непосредственностью, открытостью и тем как мило сплелось все это с поспешно вбитыми в него манерами. Десмера тогда храбро шагнула ему навстречу и уверенно вложила свои руки в его, улыбнулась ободряюще:
— Мы справимся, милорд, обещаю. Я в отличие от вас танцую прекрасно и уж так и быть спасу вас от позора.
— Я буду навечно у вас в долгу, моя леди, — поспешил он заверить ее.
Дальше уже они не говорили ни о чем кроме танца, Десмера давала короткие и четкие указания, страховала и практически вела его в танце — выходило вполне пристойно, если не присматриваться, к тому же он быстро схватывал и хорошо двигался, скорее проблема его была в нехватке практики, о чем она и сказала ему, когда эта обязанность наконец была исполнена и соскользнула с их плеч.
Когда она вернулась за стол к мужу, то невольно подслушала Тириона, который сам себя оборвал на середине эмоциональной и гневной даже речи и уткнулся в чашу с водой, потому как вина не пил вовсе, даже на пирах, что удивляло всех, кто знал его ранее. Вынужденная трезвенность королевского десницы ее впрочем не интересовала совсем, а вот ухваченный чутким ухом обрывок фразы — напротив заинтересовал.
— Не просто цветочки! — прошипел милорд десница уже в крайней степени раздражения, пытаясь видимо объяснить ее супругу то, что понять он был не в состоянии.
Ей в тот момент отчаянно возжелалось рассмеяться, но она удержалась и лишь подарила лорду Тириону самую ласковую и самую нежную улыбку на которую только была способна, вогнав его тем самым в необходимость думать с чего бы такая перемена, ведь ранее она подчеркнуто холодно себя с ним держала, срываясь иногда в издевательскую язвительность — в такие моменты мудрейший десница всегда неизменно тряс головой, словно желал отогнать какое-то ужасно неприятное и нервирующее воспоминание.
Ее взгляд блуждал по пиршественному залу, рука крутила машинально кубок с вином, другая рука подпирала щеку, мысли кружились беззаботной стайкой легкокрылых птиц и никак она не могла на чем-то их сосредоточить, потому что закралась среди них одна — шальная и крайне соблазнительная и покидать ее никак не желала.
Рядом зашуршала ткань юбки, расшитой сверкающими мелкими бусинами, повеяло надменно-капризной утонченностью нарцисса в сплетении с внезапной сливочной сладостью карамели — леди Таэна усаживалась рядом с ней, улыбаясь приветливо. Шаль из кремового мирийского кружева немедленно сползла, будто невзначай, обнажая хрупкую округлость плеча.
— Ну что, миледи? Скучаете? Или никак не налюбуетесь? А может быть не решитесь? — сощурила проницательно свои бархатные затягивающие глазищи, отщипнула от виноградной грозди крупную ягоду и так соблазнительно обхватила ее пухлыми губами, что как минимум десяток мужчин в зале судорожно поперхнулись.
— О чем вы миледи? — Десмера в ответ прикрыла глаза и спрятала улыбку за глотком вина.
— О, дорогая моя, у меня нюх на такие дела, — задорно подмигнула ей Таэна, — они все ничего в упор не видят и не поймут пока он вас… — тут она приникла к Десмере совсем близко и ухо защекотало от жаркого шепота, а уж что она там ей нашептала! — Но я вижу! Чувствую! Оно витает буквально в воздухе!
Десмера ощутила как кровь приливает к щекам и как румянец этот разбегается приятными будоражащими покалываниями по всему уже телу, взглянула в пытающие задором и азартом глаза леди Таэны и поняла, что вот сейчас она уже точно все решила для себя.
— Ну же, мидели, решайтесь, — подначивала и раззадоривала ее та.
— А вы бы решились?
— На вашем месте? Конечно да! А вам, милая моя, сами боги велели на такое решаться при каждой удобной возможности! — расхохоталась звонко и шепнула едва слышно: — Я помогу вам!
— А какую цель во всем этом преследуете вы, любезная моя леди? — сладко мурлыкнула Десмера и откусила медленно сладкий вишневый кекс так, что густая тягучая начинка окрасила ее губы словно бы кровью.
— О, я в такого рода делах всегда готова помочь, потому что считаю это правильным. Ваше положение заставляет меня вам сочувствовать и никаких шансов у меня нет пройти мимо и не принять участия в восстановлении гармонии, а задуманное вами несомненно должно быть осуществлено. Хотя бы потому, что это красиво! Решайтесь! Решайтесь немедленно! Когда если не сейчас? Пока вы молоды и прекрасны, пока жизнь ласкова и щедра на предоставляемые возможности и пока еще не поздно. Ведь время беспощадно, а люди жестоки…
Десмера слушала и слушала эту сладкую речь, слушала как этими пухлыми и чувственными губами поет сам соблазн… она уже решилась, но все равно слушала, леди Таэну слушать ей нравилось, нравилось как она опутывала все пространство вокруг себя приятным головокружением с легчайшим сладко-зефирным флером, укутывая после в тягучую и тяжелую медовую пряность. С ней рядом было легко дышать, с ней хотелось смеяться и говорить о сущей ерунде.
Красивое лицо ее на несколько мгновений стало серьезно и тонкие пальцы, сухо и громко щелкнули, браслет-змейка, обвивший ее запястье, сверкнул тревожно россыпью гранатов. На щелчок этот из густой тени в стенной нише выплыла неслышно одна из многочисленных и молчаливых служанок, что следовали за ней неизменными тенями по всему замку, появляясь порой словно по волшебству, следуя безмолвному приказу своей госпожи.
— Запомните ее хорошенько, — прошептала леди Таэна.
Десмера смерила служанку взглядом, запоминая — одета, как и все прочие, в серый шелк, вытянутое лицо, тонкий нос, прищуренные глаза неясного цвета, густые волосы обрезаны чуть выше плеч, тонкие косицы от висков к затылку, на левой брови белеет крохотный шрамик. Этого ей было достаточно, она запомнила, кивнула. Служанка по легкому движению руки леди Таэны растворилась в тенях. Десмера испытала восхищение и легкий укол зависти ощутила — она бы тоже была не прочь вот так прислугу выдрессировать, может быть даже и озаботится этим когда-нибудь, если конечно будет ради чего и кого озаботиться.
Далее они с леди Таэной перешептывались, перемежая шептания эти взрывами громкого и задорного смеха. От смеха этого каждый раз почему-то вздрагивал и ежился словно от холода лорд Тирион, весь как-то сжимался, словно старался стать поменьше, хотя куда уж меньше? Он вообще чувствовал себя здесь не слишком уютно, а если сказать откровенно, то и вовсе скверно и заметно было, что рад бы он был здесь нынче вообще не присутствовать, но что-то его неволило и вынуждало, потому сидел он с кислой миной, глотал воду вместо вина и налегал на сладкое внезапно… отсутствие вина что ли пытался так себе компенсировать? На секунду Десмера даже испытала по отношению к нему жалость, таким уставшим и несчастным он был и спрятать это не удавалось даже за хорошо отработанным бодрым голосом и такой же хорошо отработанной иронично-учтивой улыбкой. После она правда вспомнила всю цепь событий последних лет, его в них роль и жалость ее улетучилась без следа.

Молчаливая служанка леди Таэны с запоминающимся шрамом, пересекающим красиво изогнутую густую бровь, выскользнула из тени как только Десмера приоткрыла дверь покоев, отведенных ей с супругом. За прошедшее время она многое передумать успела и настолько устала и утомилась, что сейчас следуя за серый шлейфом легкого платья, летящим перед ней по коридорам замка и мерцающем в неровном свете факелов она уже не думала ни о чем.
Наконец они пришли и Десмера взялась за ручку двери, заглотив напоследок огромный глоток воздуха — будто там внутри возможности дышать у нее уже не будет. Дверь тихо затворилась за ней.
Он не спал, стоял у окна и смотрел в темноту. Обернулся резко на звук и замер, изучая молча ее внимательным взглядом своих пронзительных синих глаз. Чуть дернул уголками губ в улыбке, сделал шаг навстречу наконец.
— Что привело вас ко мне в такой час, миледи? — он умудрился спросить это таким тоном, будто ничего из ряда вон не произошло и в этом ее ночном визите нет ровным счетом ничего необычного.
— Пришла вручить награду победителю, — выдохнула Десмера и потянула за золотистые шнуры на своем одеянии, распуская узлы. Сделала шаг вперед, оставляя позади себя алые туфельки в ворохе золотистой парчи и оставаясь перед ним абсолютно обнаженной. — Или вы откажетесь? — это уже с игривой улыбкой, уж уверенно, потому что увидела как загорелись глаза напротив.
Он сделал еще несколько шагов ей навстречу, почти вплотную подошел. Одна его рука легла приятной теплой тяжестью на обнаженное плечо, вторая легко и осторожно прихватила ее за подбородок, заставляя чуть запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.
— Я разве похож на идиота? — темная бровь взлетела в вопросительном изгибе над синим глазом.
— Да вроде нет, — она уже не могла и не хотела скрывать улыбку.
— Ну значит не откажусь, — шепнул он тихо, накрывая ее губы своими и вовлекая в неспешный и дразнящий поцелуй.
В его руках Десмера себя восхитительно хрупкой и легкой ощутила, а еще по-настоящему желанной и сама наконец-то захотела и поцелуев и прикосновений и жаркого сплетения тел и отдалась всем этим желаниям совершенно не думая о том, что будет после. С ним было хорошо, горячо и сладко. Сочетание осторожности и силы в его прикосновениях кружило голову, а жаркие поцелуи выбивали все мысли из головы. Она все гладила и гладила его всего, скользила ладонями по крепкому телу, ощущая как под кожей перекатываются мускулы, никак не могла вдоволь насладиться осознанием этой вот дикой совершенно силищи, которая при желании ее играючи на части разорвет, для себя безопасной. Она не пожелала его отпускать даже когда всю ее изогнуло, а развязавшийся наконец в низу живота тугой узел разлился по всему телу пьянящими волами пульсирующего наслаждения. Обняла крепко, прижалась и слушала как бешено колотится в его груди сердце.
Когда она немного отдышалась, он усадил ее спиной к себе и принялся неспешно расплетать ей волосы, длинные пряди скользили непокорно в его руках, змеились и словно сбежать хотели, но он не сдавался, не спешил и довел начатое до конца. Последний локон выскользнул из неволи тугого плетения и волосы сверкающим волнистым плащом всю ее укутали. Он перебирал осторожно пряди волос, гладил и целовал их, зарываясь лицом в живой медный шелк.
— Так сильно нравятся? — тихо спросила она.
— И даже больше, — коротко отозвался он и прижал ее к себе, снова зарываясь лицом в волосы на ее затылке, вдыхая их аромат.
Десмера откинулась назад, удобно в его руках устраиваясь, голову ему на плечо уложила и так замерла. Кончиками пальцев легонько провела по его предплечьям, выгнулась чуть вперед и простонала негромко — его губы прижались горячим и влажным поцелуем к шее, а руки слегка сжали грудь. Закрыла глаза и будто плыла где-то высоко-высоко на невесомых облаках. Вот бы так и остаться с ним тут насовсем, подумалось ей…
— Только не влюбляйся в меня, не надо, — прошелестел его шепот над ухом, а руки стиснули совсем крепко, — ничего хорошего из этого не выйдет.
— А если я уже? — мурлыкнала она.
— Тогда мне придется сделать то, чего делать не хочется, — ответил совсем уже серьезно.
— И что же это? — она все еще сохраняла игривый тон.
— Разбить тебе сердечко, — развернул ее к себе и в глаза посмотрел. — Мне не хотелось бы, но… мое сердце принадлежит другой, так что…
— А ее сердце? Кому принадлежит оно? — Десмера и сама не поняла зачем ей это, для чего она спрашивает и тем самым причиняет боль, отразившуюся немедленно в потемневшей синеве его глаз.
— Если бы я только знал, — вздохнул прикрывая глаза и закончил жестко, словно отрезал, — точно не мне.
— О сердце моем можешь не тревожиться. Нельзя разбить то, чего нет, — она мягко погладила его по щеке и улыбнулась грустно. — А от способности влюбляться, радоваться и даже жить меня вполне успешно избавило мое замужество.
— Все так плохо?
— Лучше чем могло бы быть, но… плохо. Зачем мы говорим об этом? — недовольно свела она брови на переносице.
Он улыбнулся и снова ее к себе спиной развернул, заключая в кольцо рук, снова прижимаясь губами к затылку и зашептал едва слышно:
— Все будет хорошо и все когда-нибудь закончится.
— Откуда ты знаешь? — с надрывным смешком вырвалось у нее.
— Я не знаю, — горячий шепот переполз от затылка к пульсации на шее. — Я просто верю. И не спорь со мной, сказал, что все хорошо будет — значит будет.
Ничего она ему больше не сказала тогда — да и что было говорить? Зачем было рушить веру во что-то неизменно светлое и хорошее? Пусть хоть в ком-то будет, если уж в ней самой все светлое убили, а прах развеяли.
Десмера поднялась с постели и вздохнув тяжело начала одеваться, пора была возвращаться к мужу, хоть и не хотелось ей этого отчаянно. Привычным жестом она начала скручивать волосы в тяжелый узел, намереваясь поискать разбросанные по комнате шпильки и хоть как-то усмирить эту стихию, и сразу выпустила, позволив своевольным локонам снова рассыпаться в прекрасном беспорядке — внимание ее привлекло блестящее что-то на полу, наклонилась и подняла — заколка, отброшенная сюда несколько часов назад рукой Джендри когда он волосы ей расплетал. Ажурная золотая роза украшавшая эту заколку сверкала в трепещущем пламени угасающих свечей, глядя на нее Десмера задумалась на несколько секунд, после улыбнулась и осмотрелась, почти сразу выискала глазами нужное — кинжал в ножнах. Живой шелк волос сдался легко и без боя перед остро заточенной сталью и вот уже в ее руках длинный локон волос красиво струился и переливался золотисто-рыжими сполохами. Десмера завязала на конце отрезанной пряди узелок, стягивая крепко, чтобы не рассыпалась на волоски и закрепила еще той самой найденной на полу заколкой.
Прикрыла глаза, вспоминая как он все никак от ее волос оторваться не мог, как он гладил их, как целовал и как опаляло его дыхание кожу. Пусть будет у него ее локон. Пусть найдет его когда проснется, пропустит между пальцев драгоценную волнистую прядь и может быть улыбнется. Пусть вспоминает о ней хоть иногда. Пусть хоть кто-то еще, кроме отца, будет в мире, кто вспомнит о ней как о живой девушке с мыслями и чувствами.
От всех этих дум на глаза сами собой навернулись слезы, Десмера смахнула их с ресниц и запретила себе плакать и сейчас и после. Собиралась было уже уложить локон поверх черного бархатного дублета, сброшенного небрежно в кресло и уходить, но вместо этого взяла в руки плотный бархат, присмотрелась и чуть не рассмеялась в голос — по вороту и по манжетам бежала вереница вышитых золотистой нитью задорных танцующих оленей. Весь ее трагичный и возвышенный настрой как ветром сдуло и вместо прежней похоронно-романтичной чуши в голову пришла мысль, как должно быть нескучно им там в Штормовых землях с таким лордом живется. Кусая губы, чтобы не рассмеяться Десмера уложила дублет обратно в кресло, поверх положила локон и бросив последний взгляд на спящего безмятежно Джендри выскользнула за дверь. Пока шла по пустынным коридорам ее то и дело разбирал смех, потому что в голову лезли олени эти невозможные и в их компании все случившееся приобретало вид безумного приключения, к которому относиться как-то серьезно уже не было никакой возможности.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2020-10-16 05:32:53)

+3

109

...продолжение главы 10))

Спустя несколько дней после возвращения в Хайгарден муж ее пришел к ней, чтобы исполнить свой супружеский долг, который в их случае и впрямь стал всего лишь долгом — Десмера постаралась, чтобы оно только в такой форме и было возможно. Она не стала в тот раз ничем отговариваться, как часто делала и с любопытством наблюдала как лицо ее мужа вытянулось от шока, а после побагровело от ярости— не просто задела, а ударила в самую суть, больно, хлестко, оскорбительно. На ее бедрах, на талии и на плечах расцветали и наливались лиловой тьмой синяки, оставленные крепкими руками, слишком сильно сжимавшими ее обманчиво хрупкое тело. Следы той ночи с Джендри и результат ее криков под ним в полный голос, чтобы не нежничал и не сдерживался, чтобы брал ее как в последний раз в этой жизни.
Когда она обнаружила весь этот назревающий кошмар на своем теле, то вздрогнула поначалу и пришла в ужас, а после воскресила в памяти причину во всех подробностях и улыбнулась беспечно своему отражению в зеркале. И нарочно не стала использовать никаких мазей и прочих средств, могущих свести все это в кратчайшие сроки. Не захотела. И теперь, любуясь бессильным гневом в глазах мужа, о решении своем не жалела совершенно и находила его единственно верным.
Пламя свечей потрескивало и слегка покачивалось. Гулкая тишина ласкала слух. Губы Десмеры сами собой растянулись в насмешливой ухмылке, нарочито наглой и мрачновато-удовлетворенной. Весь ее вид как бы говорил «ну и что ты сделаешь? ничего! проглотишь и будешь дальше с этим жить!».
— Что с вами, возлюбленный супруг? — голос ее искрился ядовитой издевкой. — Что вы застыли? Проблемы по мужской части? О, не впадайте в уныние! В вашем возрасте это ведь обычное дело!
Если бы кто-то раньше сказал Десмере, что можно получить удовольствие получив пощечину — она бы не поверила и назвала высказавшего это сумасшедшим, а саму мысль откровенно и неоспоримо бредовой. Будоражащее кровь наслаждение разливалось от горящей жутко щеки по всему телу. Болезненный жар впитывался в поры кожи, проникал в самую кровь и бежал по венам, вплетаясь в биение сердца и повергая ее в какое-то гадкое совершенно и вместе с тем странно-приятное блаженное состояние. С этой пощечиной выплеснулось все — бессилие, отчаяние, обида, боль, оскорбленная гордость, растоптанное достоинство. И признание — унизительное для него и пьяняще-сладостное для нее, что он сдался. Он никогда не дотянется до нее, никогда не станет равен и неважно сколько титулов ему пожалует король, сколько замков отдаст и сколько сундуков он сам набьет золотом — он все равно останется никем и даже собственная жена будет смотреть на него, как на ничтожество и он, так долго и упорно это снисходительное презрение от нее не замечавший, наконец его принял и признал. Сломала. Она его сломала, как и хотела. Переломила ему хребет и он сейчас скулит и воет от боли и ярости в углу на самом деле, а не стоит перед ней держась так прямо, словно копье проглотил. Все ее существо захлестнуло ликующее бурлящее веселье и прорвалось в мир громким раскатистым смехом, смех ее звенел и переливался нотами триумфа. Она победила! Конечно он оклемается, срастит перебитый хребет и снова как ни в чем не бывало будет на мир взирать с неизменной своей ухмылкой, такого как ее муж не так-то просто уничтожить. Но сейчас — она победила! И не имело значения, что победа ее временная, потому что главное она уже сделала — пробила его броню, выискала по-настоящему уязвимое место и в следующий раз ударит так, что подняться уже будет просто нечему.
Десмера слушала звук удаляющихся шагов и по мере того как звук этот угасал в глубине коридоров и комнат — в душе ее угасала эйфория, что буквально минуту назад владела ею всецело. Остатки радости смыло волной нахлынувших внезапно слез. Руки вцепились в столбики по углам кровати. Из горла вырвался хриплый и тихий вой. Ей было отвратительно и горько — от себя самой. Когда, ну когда же она успела превратиться в такую дрянь?! Никогда ведь не была такой! Никогда, даже в самом страшном сне, в самом жутком кошмаре, не могло ей привидеться, что она вот так вот будет жадно глотать чью-то гибель, будет вылизывать с поверхности чужой души пролившуюся туда боль, делать это так жадно и так одержимо, боясь упустить и самую малую каплю. Она превращалась в какую-то совершенно омерзительную тварь, что искала себе добычи постоянно — боли, унижения, страха. Она питалась буквально ими и если их не возникало рядом с ней по естественным причинам, то она сама превращалась в их источник, становилась той, что сеяла в других людях всю эту мерзость и взращивала ее, чтобы после собрать и поглотить с наслаждением. Пока она впивалась только в одну жертву, делая это несмело и робко, пробуя только свои силы, но что будет дальше с ней? Что будет когда он закончится, а ей снова потребуется насыщение? Переступит ли она черту, вцепится ли в невинного? Она знала заранее уже, что да, не знала лишь как низко она сможет пасть, чтобы получить необходимое. Осознание этого отравляло ее и лишало сил. Откуда в ней вообще возникло это жуткое? Откуда в смешливой и мечтательной некогда девушке с чутким сердцем — такая злоба? С чего вдруг голод этот неуемный в ней? И как вообще в ее душе образовалось умение лгать, изворачиваться, скрывать лицо под масками непрерывно, меняя их легко и непринужденно, в зависимости от ситуации?
Они. Это все они — вся эта свора, что решила отдать ее, как неживую куклу, как средство ее использовать для укрепления своих позиций. И он — тот кто все это устроил, это несомненно он создал чудовище.
Время замерло. Пространство расплылось, размылось неясной дымкой. Искалеченная переломанная душа склеивалась, кусочки незримой и неосязаемой в мире людей ткани — притягивались друг к другу, нечто, бывшее раньше единым целым и после разодранное на части — собиралось снова в единое. Чья-то рука пробивала мерцающую плоть души тонкой черной струной и ей же стягивала неровные рваные края, грубыми стежками сшивала — неуместно и страшно выглядела металлическая нить на живом и трепещущем, зато держала прочно и надежно. И все бы ничего, вот только от мест соприкосновения с этой странной нитью-струной уже расползались извилистыми дорожками темно-серые побеги разложения, захватывали все больше и больше места, оскверняли изначальную чистоту, пачкали ее, искажали и преображали до неузнаваемости. Тьма наползала неумолимо, делая это в давящем и гнетущем безмолвии. Тьма ничего не предлагала. Ничем не облегчала ее страданий. Она лишь поглощала медленно, смакуя каждый кусочек ее сущности. Десмера сходила наверное с ума, потому что как еще объяснить все эти странные образы и ощущения? Она почти перестала есть, не позволяла открывать окна, проводя целые дни в полумраке и одиночестве, а ночами созывала всех своих служанок и приказывала затопить все пространство комнаты ярчайшим светом свечей, чтобы ни одного уголка неосвещенного не оставалось — это хоть как-то отгоняло и приостанавливало тьму забирающую ее по чуть-чуть, с каждой ночью отгрызающей от нее по кусочку и оставляющей взамен сгусток себя самой. Не отпускала их всех от себя до утра, до того самого момента когда небо начинало светлеть — тогда она отсылала их всех, гасила свечи, падала на постель в изнеможении, забывалась коротким неспокойным сном, не дающим ни отдыха, ни успокоения, а когда просыпалась — начинала с ужасом ожидать новой ночи.
Неизвестно каким страшным и непоправимым зрелищем завершилось бы все с ней происходящее, скорее и вернее всего располосованными острой бритвой руками, плавающим в сочной красной воде обескровленным остывающим телом, стеклянным неподвижным взглядом и заострившимся лицом, приобретшим жуткую симметрию окончательного итога.
Ее спасла золотая роза. Подвеска, в точности копирующая ту розу, что была на ее заколке, оставленной на локоне волос для Джендри. Он передал ее через неугомонную леди Таэну, которая видимо с радостью продолжила свое участие в этой истории. Десмера гладила тонкие кружевные лепестки, любовалась игрой света на золоте и внезапно осознала, что страх надвигающейся ночи не ушел, но стал как-то менее навязчив. Тогда она обвила шею хитросплетенной цепочкой, на которую была подвешена роза и не снимала ее совсем несколько дней. Случившемуся дальше у нее не было никакого разумного объяснения — тьма отползла, перестала пожирать ее, разжала сомкнутые уже челюсти и выпустила ее, свет перестал терзать и причинять неясную невыносимую тревогу. Она приказала открыть занавеси на окнах и сами окна распахнуть, впуская прохладу ночного воздуха и ароматы цветов. Вдохнула полной грудью и изумленно ахнула — розы! Они уже расцвели оказывается и дарили свой неповторимый аромат всему миру. Свечи она тоже велела погасить. И всех отослала прочь, а после спокойно уснула в темноте и одиночестве, утопая в аромате роз и в лунном свете, что заливались щедро в распахнутые окна. На том все и завершилось, она стремительно приходила в себя, муки и страдания по себе прежней и ныне уже утраченной оставили ее, пришло спокойствие и принятие. Спустя пару недель она даже решилась снять розу и ничего! Все осталось как и прежде, никакой пожирающей ее тьмы, никаких кошмаров и никаких мыслей о неизбежной смерти.
Если я его еще хоть раз увижу, то зацелую всего — вертелось у нее в голове непрестанно. Сам того не понимая и не осознавая своим поступком он спас ее, вытащил из бездонной пропасти в которую она падала так беспомощно.

Уже после всего, когда наступило время покоя и тишины, здесь в Хайгардене он застал ее напротив мишени и с ножами в руках.
— Знал бы — прислал бы тебе ножей вместо розы, — тяжелая рука мягко и ненавязчиво обвилась вокруг ее талии, а в затылке защекотало от горячего дыхания — опять в волосы ей уткнулся, прижался губами и чуть не целует снова.
— Ты даже не представляешь, что твоя роза сделала! — развернулась и руки ему на плечи вскинула, встречаясь с веселыми синими глазами. Какой все-таки цвет завораживающий! Так бы и смотрела и смотрела… сильнее Десмеру только глаза королевы привлекали, но там вообще колдовские омуты, опасные и затягивающие, здесь же — глаза обычного человека, просто красивые очень.
— И что она сделала? — улыбался, явно не принимая этот разговор всерьез.
— Не дала мне сойти с ума, — не обращая внимания на его игривый настрой, серьезно поведала Десмера. — А может быть даже, что и жизнь спасла.
— Ну и славно, — не желая вникать видимо в подробности и даже некоторую неловкость чувствуя, судя по закушенной губе, — как ты? Все хорошо сейчас?
— Сейчас — да, сейчас наконец все хорошо стало.
— Я же говорил, что все будет хорошо, а ты никак не хотела мне верить.
— Ты знал, не так ли? Еще тогда обо всем знал?
— Ну… не обо всем конечно, но о многом.
— И все на том турнире было хорошо спланированной игрой? Так? Ну признайся! Я обещаю, что не стану злиться.
— Не все, но многое.
— От кого из них ты приобрести успел эту очаровательную способность отвечать на вопрос, не давая по сути никакого ответа? — вскипела Десмера.
— А обещала, что не станешь злиться, — вздохнул и с притворно-милой грустью посмотрел, а Десмера сдержала порыв стукнуть его посильнее.
— Я обещала не злиться на правду о ваших играх хитросплетенных, в которые ты вовлечен весь с головой и вероятно с самого начала. А вот на твою внезапную манеру изъясняться мое обещание не распространялось! — отбила она немедленно эту попытку легкого упрека.
— Тогда злись! Тебе идет! — радостно объявил он ей и добавил внезапно меняя тон и всматриваясь пристально в ее лицо: — Ты только выбрось глупости из головы про тот турнир и все, что после. Все, что между нами тогда произошло было результатом только наших с тобой решений и ничьих больше. Никто ничего такого не планировал и даже не думал.
Десмера всмотрелась в темно-синюю выразительную глубину, воскресила в голове события того турнира и поверила. Улыбнулась наконец искренне и без напускной капризности и вредности, как несколько минут назад.
— Зачем ты все время их заплетаешь? — рука его прихватила легонько ее за косу, а в глазах читалась явная готовность прямо сейчас и прямо тут начать расплетать перевитые туго волосы.
— Потому что неудобно.
— Зато красиво!
— Особенно когда путаются и цепляются за все. Такая красота, что и не предать! И вообще, что за болезненная страсть к моим волосам?
— Не знаю. Нравятся и все тут.
— Нравятся потому что рыжие или потому что длинные?
— Скорее все-таки второе, хотя цвет тоже нравится. Только зачем ты его рыжим называешь?
— А как бы ты назвал?
— Темная медь с вкраплением золота, — чуть подумав определил он.
— Да вы, милорд, оказывается поэт!
— Скорее уж кузнец!
— Вот так и убивают все романтичные порывы в девичьих душах, — наигранно печально вздохнула она и сразу же поинтересовалась: — А королева? Ее прекрасные серебряные косы тоже нравятся?
— А в ней есть хоть что-то, что может не нравиться?
— Наверное нет. У тебя что-то было с ней? — задала она вопрос, давно ее интересующий.
Причиной этого интереса было слишком уж вольное обращение Джендри с королевой и то, что внезапно вольность эту она не просто позволяла, а принимала как нечто само собой разумеющееся. Обычно за таким всегда стоит тайна из прошлого и неугомонная фантазия Десмеры уже выдала несколько историй про них двоих, совершенно разных, но с одним неизменным элементом — на роль той самой его безответной любви почему-то всегда у нее помещалась королева Дейнерис и была в роли этой идеальна, она в воображении Десмеры была прямо создана, чтобы быть предметом чьей-то неутоленной страсти и соответственно источником страшных сердечных мук.
— Нет. Никогда, — взял и убил безжалостно всего двумя словами все ее прекрасные истории о неразделенной любви. — Когда она вернулась и я увидел ее наконец, живую и стоящую передо мной, мне жизненно важно было почувствовать ее, осознать, что не сплю и не в бреду. И что с ума не сошел. Я поцеловал ее тогда, — и вот как ей это внезапное признание расценивать на фоне твердо сказанного мгновение назад «никогда»?!
— И?! — Десмера дышать перестала аж, так сильно ее захватывала история этих двоих.
— И ничего, — улыбнулся спокойно Джендри, — она меня, к счастью, поняла правильно и не убила прямо там. Смеялись потом долго над этим. А ты не там ищешь ответ, моя прекрасная леди, — весело подмигнул он ей. — Мы же с ней родственники. Очень, ну очень дальние и в иные времена может и не вспомнили бы о том, но только не сейчас. Удивительное время, не променял бы его ни на какое другое.
— Действительно… — протянула она разочарованно, — об этом я не подумала. Значит это не королева. Не она твоя безответная любовь…
— Что тебе за дело до той любви? — глаза его в миг стали печальны.
— Скажи, а у той девы, что ты так сильно любишь… у нее тоже длинные прекрасные волосы? — напрочь проигнорировала Десмера и его вопрос и его печаль в глазах.
— Ах, вот ты о чем, — улыбка вернулась на его лицо и вместе с ней покой и даже веселые искорки в глазах снова вспыхнули. — Нет, ты никого не напоминаешь мне и я не ищу замены. И уж точно не закрываю глаза и не представляю ту, которой рядом со мной нет. А волосы у моей любимой темные и коротко обрезаны.
— Ох… прости! — вскинула она на него виноватый взгляд. — Я вовсе не собиралась вот так, просто… ну понимаешь…
— Да все я понимаю, — привлек он ее к себе, обнимая за плечи. — Никто не хочет быть чьей-то тенью.
Ну вот и все. Потревоженное на короткое время самолюбие умиротворенно свернулось клубком и вновь уснуло, а сердце заволокло мерцающей ледяной пеленой. Опять. Ни любить, ни страдать по-настоящему у нее не получалось. Даже влюбляться легкомысленно и то не выходило. Словно король сломал в ней что-то, когда держал на поводке ее волю, что-то искалечил непоправимо. Хорошо, что хоть способность испытывать желание не истребил в ней так же бесследно и тело отзывалось на теплые прикосновения рук, на легкие поглаживания, глаза сами собой закрывались, голова запрокидывалась, а губы послушно раскрывались навстречу поцелую.
— А ножи я тебе все-таки сделаю, — выдохнул он, когда наконец оторвался от ее губ.
— Украсишь рукояти золотыми розами? — переводя дыхание спросила Десмера.
— А ты хочешь, чтоб были розы? — вскинул он заинтересованно бровь.
— Я хочу, чтобы ты удивил меня, — подарила она ему сияющую улыбку. — У тебя это отлично получается, продолжай и дальше так делать.
— Я очень постараюсь, — пообещал ей Джендри и на том все разговоры завершил, вовлекая ее снова в долгий поцелуй.
Он не дал ей сомкнуть глаз до самого рассвета и Десмера сказала бы, что измучил просто, вымотал до последней капли сил, если бы не было ей так хорошо с ним и спокойно. Когда небо стало светлеть, она подумала, как же прекрасно, когда нет нужды спешно одеваться и бежать куда-то. На этой мысли она и заснула, улегшись прямо на него, поперек широкой груди и слушала его дыхание, рассыпав драгоценные свои волосы вокруг сияющими медными змеями и опутав ими и себя и его.

Десмера сбросила с себя паутину воспоминаний и взгляд ее снова сосредоточился на происходящем внизу. Звон мечей наконец затих. Герольда видимо утомила эта игра и легким, неуловимым почти для глаза, движением он выбил у Джендри меч, а самого его мощным и точным ударом ноги отправил за пределы тренировочной площадки, закончив весь этот поединок так быстро, что она ресницами взмахнуть едва успела. Хорошо, что это была просто игра, подумала Десмера.
Джендри, хохоча, отплевывался от песка и отмахивался от Дейнерис, которая нависла над ним с неизбежным «а я говорила!». Герольд, сведя брови почти в одну линию, обозрел недовольно всех сюда сбежавшихся, выплюнул сквозь зубы какое-то ругательство и направился к уже поднявшемуся Джендри, скользнул по нему взглядом, убеждаясь, что противник его недавний цел и невредим. Руки Герольда и королевы были совсем близко и отсюда сверху Десмера хорошо видела как их пальцы дрогнули, дернулись навстречу друг другу синхронно и крепко переплелись. При том ни он ни она даже головы не повернули.
Позади послышался негромкий ироничный смешок. Десмера резко обернулась и уперлась взглядом прямо в черную бездну. Чуть прислонившись плечом к колонне и скрестив руки на груди на нее смотрел принц Эйгон.
В позвоночник сразу же вбилась ледяная игла. Колени дрогнули. Неудержимо захотелось сделать шаг назад — порыв в его присутствии неизменный и каждый раз ею с усилием подавляемый. Невозможные адские глазищи его щурились недобро, как впрочем и всегда. Как всегда упрямыми пружинистыми завитками волосы падали на лицо. И как и всегда он был красив до одури. Одет в неизменное черное. Сегодня не в доспехах, что в его случае редкость, а в чем-то легком и небрежно полурасстегнутом на груди, так что видны даже глубокие шрамы на гладкой коже. Рукояти кинжалов за тугим широким поясом — головы драконов, если не знать, что за ними есть смертоносное продолжение, можно и за украшения принять.
Он ее всегда выбивал из равновесия одним только присутствием, казалось, сам воздух даже сгущался и темнел как только он входил, а Десмере все время мнилось, что за плечами у него вьется клубящаяся тьма, стелется за ним тяжелым плащом. Вот и сейчас баланс в ней и в окружающем мире сделался хрупким и тонким, ниточка натянулась и встревоженно зазвенела, обещая порваться.
— О, принц Эйгон! — защебетала она на наивной, истерично-восторженной ноте, как обычно пытаясь этой дурной манерой немного сбить свой страх. — Вы напугали меня! А что вы тут делаете и почему не развлекаетесь со всеми? Что, не позвали, да? — и брови изогнула сочувственно.
— Вы сами на свой вопрос ответили, миледи, — улыбка на его лице была очаровательна, если не присматриваться, а если вглядеться, то окатывало жутью с головы до ног, потому что за иллюзией улыбки скрывался намек на хищный оскал, — они развлекаются. А я не люблю брать меч в руки забавы ради.
Все ее наглые и непозволительные на самом-то деле уколы мелкие в его сторону конечно же проигнорировал.
— Да вы сама серьезность! Не скучно так все время?
Не удостоил ответом и даже взглядом, лишь рассмеялся тихо чему-то в своих мыслях.
Десмера перевела дыхание и… вот сейчас ей бы стоило просто уйти от него, но что-то внутри не давало. Он ее пугал до дрожи и вместе с тем неудержимо притягивал, завораживал, хотелось его понять хоть чуть-чуть, приоткрыть его душу и заглянуть хоть одним глазком и вовсе не дурное женское любопытство было тому причиной — слишком безотчетно страшно с ним, на уровне рефлекса, как у животного, которое чует инстинктивно опасность. Это раздражало. Не хотелось быть в состоянии вечно трясущейся жертвы перед ним. Да и интересно тоже было, если уж самой себе не лгать.
— Что вас так рассмешило? — тряхнула она решительно косами и сделала шаг ему навстречу.
— Балаган весь этот, что мы с вами только что видели, — подумав пару мгновений, все-таки снизошел он до ответа. Вздохнул на ее непонимающий взгляд и объяснил, не забыв глаза при том закатить раздраженно. — Встреться они в реальном бою и наш лорд Баратеон не успел бы даже понять, что его убило.
— Почему вы так думаете? Неужели он настолько плох?
— Почему сразу плох? Он вполне прилично владеет мечом, просто Дейн — это машина для убийств. Джендри таким никогда не станет, к счастью.
— К счастью… вы так говорите, словно умение сражаться — это что-то плохое.
— Вы путаете умение сражаться и умение убивать. Умеющие убивать почти не умеют чувствовать, им все время надо ярче, сильнее, острее… впрочем вам, миледи, что за печаль? Вы не сражаетесь и никого не убиваете, ваши забавы с ножичками не в счет, так что вам все это не грозит.
— А вы, принц, разве не такая же машина для убийств?
— Это не мне судить, — прошептал чуть слышно и ресницы опустил.
Десмера с трудом удержалась от ехидного смешка — так мило он изобразил застенчивость, еще бы покраснел до полноты образа, да видать он не умеет.
— Ой, не скромничайте! У вас слава одного из лучших мечников нашего времени и убивать вы несомненно умеете превосходно. Получается, что вам тоже надо все время подпитывать угасающую способность что-то чувствовать… не так ли? — ой, что же она несет?! Десмера вскинула на него лучащиеся весельем глаза, внутри себя на самом деле зажмуриваясь от ужаса в ожидании его реакции.
— Вы, миледи, ужасно вредное и избалованное дитя, — внезапно выдал он ей откровение. — Оставайтесь такой же, вам идет. И не пытайтесь влезть в то, что вам не по силам.
— Да что вы знаете обо мне и моих силах?! — вспыхнула она, наверное впервые не ощущая страха в его присутствии.
— Сейчас вы начнете рассказывать мне о невыносимых страданиях в навязанном вам замужестве? И о том как вы через страдания эти героически прошли и не сломались? Так ведь? — насмешливо проговорил он, прожигая ее ледяной тьмой своего жуткого взгляда. — Давайте не будем, а? Ну пожалуйста! Это ужасно скучно и ничего нового я не услышу, все эти истории похожи как близнецы. А все невыносимые страдания как правило сильно преувеличены… ну вы свои точно преувеличиваете.
Каким чудом она сдержала уже дрогнувшую в сторону пощечины руку — и сама не поняла. Сцепила руки между собой крепко, так что даже больно стало и хрустнуло что-то. Вот так. Идеально бы сейчас и вовсе сбежать, но поздно уже — в его глазах вспыхнули крохотные огоньки нездорового и опасного веселья. Разыгрался, чтоб его!
— Удивительное самообладание! — хмыкнул почти издевательски и перешел немедля на наигранно капризные и недовольные интонации. — Я вот прямо уже весь приготовился по лицу получить и теперь разочарован ужасно! Настроился, ждал, надеялся, мечтал можно сказать!
Бесшумный скользящий шаг, мягкий и вкрадчивый и вот он уже перед ней, почти вплотную стоит и смотрит не мигая. Губы кусает, в бесплодных попытках скрыть улыбку, а в глазах черти выплясывают такое, что дух захватывает. Да как же с ним вообще возможно рядом существовать постоянно?! Невыносимое совершенно создание! Десмера прикрыла глаза, вдохнула поглубже, надеясь унять бешено колотящееся сердце и предпочла помолчать.
— Ну заслужил ведь, — дразнящий шепот полился ей в уши, — бей, не бойся, хочешь даже руки за спину уберу? — и впрямь завел руки за спину, уставился искушающе прямо в глаза и облизнулся почти что в нетерпении.
— Вы серьезно сейчас? — беспомощно и тихо как-то пролепетала она, надеясь, что он сейчас все переведет в шутку. Ну не может же он ее и впрямь уговаривать пощечину ему влепить! Ну бред же! Или просто игра его, смысл которой был перед глазами, но в руки никак не давался, ускользал от нее.
— Абсолютно, — и ни тени улыбки. — Ну давай уже, решайся.
— Идите вы, принц! — воскликнула Десмера отчаянно, мысленно проклиная Эйгона за склонность к непредсказуемым выходкам. — Идите…! Куда-нибудь! Со своими шутками дурацкими! От меня подальше! — развернулась резко, взметнув юбками, вознамерившись сбежать в самом прямом смысле и даже несколько поспешных шагов уже успела сделать, готовясь перейти на бег.
Конечно никуда она не сбежала. Потому что слишком уж довольный смех рассыпался у нее за спиной и смех этот прямо вокруг ноги тугой петлей обвился и не отпустил. Десмера развернулась обратно и не спеша к нему снова подошла, заглядывая прямо в глаза.
— Я вам не нравлюсь, принц, — не спрашивала, а озвучивала неоспоримый факт. — Почему? Обычно я всем нравлюсь.
— С чего вы взяли, что не нравитесь? От вашей красоты у меня дух захватывает, все смотрю и никак не могу насмотреться, так что больше чем нравитесь, миледи, — он склонялся к ней все ниже и ниже, пока нашептывал свои речи, ломая и пробивая все границы допустимого, не говоря уж о приличиях.
— А разве речь о внешней красоте идет? Конечно нет! — храбро усмехнулась ему в лицо Десмера. — И оба мы прекрасно это поняли. Так в чем причина вашей нелюбви ко мне, мой принц? Давайте я попробую угадать? Я вам напоминаю кого-то? Она вам дорога, но при том вы бы с наслаждением ей шею свернули. Не можете. Или недостаточно сильно хотите… услышать, как хрустнет шея. Может и вовсе не определились пока. А вот на мне вы бы сорвались, если бы можно было. Я права?
Он даже и бровью не повел, выслушал эту речь со спокойной улыбкой, а когда она закончила, отступил на шаг и несколько раз выразительно и громко хлопнул в ладоши.
— Браво, леди! Вам надо писать истории о трагичной любви и красивой смерти, фантазия у вас богатейшая. Юные впечатлительные девы рыдать будут с ваших сочинений! И я вынужден повториться — ну не пытайтесь вы проникнуть в тайны чужой души, особенно когда понять их не способны.
— Как же вам нравится в ореоле тайны пребывать! Только вот тайны ваши не такие уж и тайны. Королева. Это все из-за нее.
Под руками словно бы ледяная корка треснула сухо. Что-то в нем надломилось. Темные глаза перед ней распахнулись и загорелись, впервые в них не было насмешливой его привычной уже снисходительности. Неужели попала в цель?
— Вы любите ее, любите так сильно, что вам кричать хочется и крушить все вокруг, когда вы видите ее сердце в руках другого мужчины. Вы бы хотели ее вернуть себе, вот только он не отдаст ее вам ни за что и никогда, он умрет скорее, чем с ней расстанется. Ведь рядом с ней так остро все чувствуется, не так ли? Все наконец становится живым и ярким, об этом ведь вы мне говорили? И тот кто прикоснулся однажды обречен вечно искать этого ощущения вновь. И вы на все готовы, чтобы снова ее вернуть и сжать в своей руке ее сердце. Зачем оно вам? Хранить бережно и трепетно или снова смертельно ранить? В этом ведь ваша с ним разница: он хочет обладать ею снова и снова, а вы желаете ее снова и снова убивать.
Все произошло настолько быстро, что она испугаться даже не успела. Вот они стоят напротив друг друга, она говорит, а он слушает. Мгновение — и она притиснута к гладкому камню стены, нагретому за день лучами солнца, вбита в него, впечатана. Тело его прижимается так, что жарко и трудно дышать. Беснующаяся тьма в глазах заслонила собой весь мир. Все настолько нереально, что даже не страшно. Оцепенение только и напрочь подавленная воля. Еще бьющееся пойманной в силки птицей сердце. Страшный низкий шепот над самым ухом и опаляющее дыхание так опасно близко от бьющейся артерии, защищенной всего лишь тонкой уязвимой кожей.
— Подсмотрела по самой поверхности и уже мнишь, что владеешь всем знанием целиком? Я бы посмеялся над твоими попытками пролезть мне в голову, не будь они такими жалкими! Ты и половины того, что происходит вокруг тебя не видишь, так что умерь свое самомнение, девочка, сократи его хотя бы вполовину! И глазки свои красивые в пол не забывай почаще опускать, глядишь и выберешься без особых повреждений.
Рука тесно и сильно поползла от талии вверх, прошлась по груди и поднялась к горлу, прихватила до боли за подбородок, сжала так, что губы сами собой приоткрылись под этим натиском. В широко раскрытых глазах ее стояли слезы и Десмера изо всех сил держалась и молилась, чтобы слезы эти не пролились. Хотя бы не здесь, не перед ним.
— Нити. Туго натянутые, прочные и тонкие. Ты и сейчас их чувствуешь, так? Впиваются больно в запястья, в локти, в плечи, прошивают щиколотки и колени, дергают и тащат, а ты послушной марионеткой следуешь за ними. И даже язык и тот пронизывает нить, даже к кончикам ресниц они прилипли, так что ты и моргнуть по своей воле не можешь. Отвратное должно быть чувство. Нити уже давно исчезли, а ты все еще их видишь краем глаза, пытаешься всеми силами вытравить, выжечь из себя жуткое воспоминание, а оно никак не поддается. Мне продолжить?
Десмера дернулась в его хватке отчаянно, на пределе сил и возможностей — безрезультатно. Он словно и не заметил ее попытки вырваться.
— Вот так это нужно делать. Нравится? Мне войти еще… глубже? Туда где ты сжимаешься каждый день в ужасе ожидания наступающей темноты? Где воешь от ужаса перед лицом неизвестности? Где медленно сходишь с ума и так сильно не хочешь поддаваться опутывающей тебя тьме, что малодушно мечтаешь вскрыть себе вены?
— Нет! — выдохнула беспомощным шепотом, глядя на него сквозь пелену слез, застилающую глаза помимо ее желания и воли.
Слова его словно вернули ее в те страшные моменты, заставили все заново пережить в каком-то бешеном, ускоренном темпе, она себя иглой почувствовала, которую быстро и ловко протащили через несколько слоев ткани.
— Пожалуйста… — уже просила, умоляла. Вся ее смелость испарилась, а от гордости и намека не осталось. — Не надо… Эйгон, прошу… хватит…
— Как? Уже? — разочарованно протянул он. — А я ведь только начал… краешек чаши только облизнул и даже ни глоточка не успел, а ты уже все — закончилась. Так быстро. Ну все, все… больше не буду, — уже чуть легче, смягчаясь, разжимая зубы. — Если конечно снова не выведешь.
Руки его разжались, но на свободу не выпустили, а обняли осторожно и даже нежно. Десмера дрожала в этих объятиях, не зная чего дальше ждать и мечтая всей душой подальше от него оказаться.
Отпусти! Отпусти меня! Ну пожалуйста! Я клянусь, что и слова больше не скажу тебе, буду глаза в пол опускать, как ты того и хочешь! И голову склонять покорно! Только выпусти!
Конечно не смогла она себя до такой степени сломать, чтобы все это вслух выговорить, мысленно лишь кричала и умоляла, не обращая внимания на возмущенно что-то пищащие осколки гордости.
— Ну все, беги, — мурлыкнул вкрадчиво ей над ухом, внезапно тепло как-то и мягко поцеловал в лоб и отпустил совсем.
Она бежала. Бежала со всех ног, подхватив юбки и сбивая дыхание. Дороги не разбирала, по сторонам не смотрела. О том как должно быть жалко она сейчас выглядит тоже не думала. Бьющий в спину смех уже не задерживал, а лишь подгонял. Ноги сами принесли ее куда надо, по инерции исключительно, потому как разум ее сейчас отказывался соображать что-либо, парализованный всем пережитым. Только эмоции переполняли.
Двери за ней захлопнулись с грохотом и Десмера повалилась на какой-то диван, ухватила подушку из скользкого розового шелка, расшитую золотистыми стрекозами и разревелась. Громко и совершенно по-детски. Пережитое требовало выплеска и организм выбрал самый простой способ из всех возможных — хорошенько проплакаться.
Спустя время двери грохнули еще раз и перед ней возникла королева. Полюбовалась молча пару минут на всхлипывающую, раскрасневшуюся и зареванную Десмеру, на то как она стискивает в руках подушку беспомощно. Закончив созерцание, покачала головой, присела рядом и притянула Десмеру к себе, обняла за плечи, зашептала успокаивающе:
— Все, все закончилось, не реви. Страшный жуткий зверь разжал зубки и выпустил добычу на свободу. И даже не поцарапал. Зато будешь теперь знать как дразнить его. А ну посмотри на меня!
Десмера, все еще всхлипывая подняла покрасневшие глаза на королеву — та улыбалась внезапно довольно, словно все произошедшее ее позабавило от души, но это никак не помешало ей отчитать Десмеру за глупость, что в сочетании с обычными ее слегка насмешливыми интонациями могло бы прозвучать до крайности обидно, не будь оно настолько обезоруживающе откровенно и правдиво.
— Ну вот на кой ты к нему вообще полезла, а? Жить надоело? Понимаю, что его мордашка смазливая только так в заблуждение вводит и сам он весь неимоверно притягателен, но надо же голову на плечах иметь! А Дрогона пойти подразнить вот так же нет желания? А чего так? Опасно? Так вот принц наш Эйгон по степени опасности где-то рядом с Дрогоном располагается. Ты это запомни, а лучше запиши.
— Я не думала ничего такого… — каким-то чужим совершенно тоненьким дрожащим голоском вывела Десмера, — он просто меня пугает все время ужасно и я думала, что… не знаю! А после оно само как-то и вот.
Королева эту сбивчивую и бессмысленную по сути речь каким-то чудом поняла и лишь головой покачала, вздыхая тяжко и строго потребовала:
— Обещай мне вот прямо сейчас больше к нему не лезть!
— Обещаю! Никогда больше! — пылко и охотно поклялась Десмера.
— Надеюсь, для твоего же блага и спокойствия, что про обещанное сейчас ты не забудешь, — серьезно и сурово промолвила Дейнерис и добавила устало и даже как-то немного с просительной нотой: — Не беси ты его, ради всего сущего! Ну ведь разорвет же! И даже я потом тебя не залатаю. Неужели же не видишь с кем поиграть решила? Зверюга ведь бешеная и неуправляемая почти. Под моей рукой и то шипит, рычит, хвостом бьет и огрызается всячески. А тебе так и вовсе шею свернет финальным траурным аккордом.
— Как… финальным? — робко всхлипнула Десмера и невольно поднесла руку к горлу, словно желая защититься.
— А вот так, — сообщила ей королева таким тоном, словно они ткани для платьев обсуждали. — Ну предварительно еще отымеет тебя всеми возможными и невозможными способами. И заметь — согласия твоего, даже формального, спрашивать не станет. Что ты краснеешь? Такие вот порой бывают завихрения в головах у прекрасных принцев, так что подумай хорошенько, стоит ли дергать эту зверюгу за хвост. От меня ему конечно потом сильно достается, но тебе от того уже будет не легче и не лучше.
Пока Десмера слушала эти, леденящие душу, откровения рот ее сам собой открылся и округлился буквой О.
— Он и впрямь что-то такое может сделать? — робко всхлипнула она, не отрывая от Дейнерис перепуганных глаз.
— Он и не такое может, — хмыкнула в ответ королева, — потому что чудовище по сути своей. Восхитительное, спору нет, но чудовище. Не забывай об этом.

Чудовище. Опять это слово прозвучало рядом с ней. Последнее время в ее жизни не раз уже возникали разговоры о чудовищах и Десмера задумывалась невольно, а кто она во всем этом? Человек ли? Сохранилась ли еще живая девушка с живой душой и чутким некогда сердцем или где-то уже проросли отравленные шипы сквозь кожу и клыки незаметно заострились? Язык невольно скользил по кромке зубов и с губ срывался облегченный выдох и даже улыбка расцветала, чтобы спустя два удара сердца застыть на искаженном ужасом лице — в глубине души разворачивало скользкие щупальца и мерзенько похихикивало некое существо, напоминая, что внешне чудовища ничем не отличаются от обычных людей, разве что порой бывают красивы сверх всякой меры. Она отталкивала эти мысли и существо внутри себя затыкала и не слушала, смотрела на красивые лица вокруг себя, смотрела после на красивое лицо в зеркале — во всех в них тлела искра одной природы, зрела и множилась червоточина, разрасталась… не думать! Бредовые фантазии измученного сознания, пройдет немного времени в тишине и покое и все придет в привычное состояние. Еще немного времени. И еще немного. Еще самую малость. И еще пару дней к малости добавить. Обязательно все станет как прежде и она сама станет прежней. Вот скоро уже, еще день. Ничего не менялось. Тогда она просто выбросила это из головы. Перестала считать и ждать, решив, что времени до желанного возврата в прежнее состояние пройдет столько сколько потребуется. Хорошо, что в мире существует ложь и вдвойне хорошо, что себе тоже можно лгать. Помогает порой не сойти с ума.
Когда же она впервые без последующего содрогания ощутила в себе эту голодную тлеющую искру обволакивающей тьмы? Когда впервые не испугалась и впервые добровольно сделала шаг навстречу наползающему мраку? Мозг перебирал события, словно страницы книги перелистывал и остановился наконец на столе торжественно-траурном, украшенном пронзительно-желтыми розами. Вокруг горели свечи — высокие и тонкие в тот вечер, строгие и будто призывающие к молчанию или хотя бы сдержанному тихому голосу. Супруг ее вернулся тогда из столицы и был зол как мантикора, но злость не сама по себе в нем вспыхнула — она была лишь причиной. И Десмера тогда стала присматриваться и высмотрела, выхвалила страх, гнездящийся в глубине глаз — он жутко боялся вернувшейся королевы Дейнерис, страх этот буквально сжирал его изнутри и прорывался на поверхность в виде агрессивной задиристости, глупой и какой-то обреченной гордости. Вот тогда-то и оскалила она заострившиеся зубки, ощутив впервые с восторгом и ликованием клеймо, что страх впечатывает в ткань души каждого живого существа — жертва! И она вцепилась всерьез, утомившись от прежних пробных и осторожных покусываний, вцепилась, не задумываясь о том, что клеймо жертвы почуять может лишь одна, совершенно очевидная и малопривлекательная по сути своей, категория существ…
— Боитесь, милорд? Правильно делаете. Бойтесь! Потому что когда вы окажетесь в руках королевы Таргариен — она уничтожит вас!
Приоткрыл рот и не сразу нашелся, что ответить, а страх загорелся еще ярче. Вздрогнул даже и побледнел, слушая как с языка ее срываются тягучие капли яда.
— Как думаете, дорогой супруг, что она с вами прикажет сделать? На милосердный поток драконьего пламени я бы на вашем месте не рассчитывала, равно как и на отрубленную голову. Веревки на вас, думаю, она тоже не захочет тратить. Может быть прикажет резать вас на куски? Или отправит на самый обычный костер подыхать медленно и мучительно? Как думаете предварительно вам что-нибудь отрежут? Руку, что когда-то сделала выстрел по Дрогону? Язык, что произнес клятву верности королю-узурпатору? А может быть она захочет посмотреть как медленно сползает с вас тонкими полосками кожа? Как думаете, она прикажет ослепить вас? Или вам придется смотреть в ее глаза до самого конца? Я никогда ее не видела, но слышала про ее красоту. Говорят, что у нее глаза как два ярких аметиста, еще говорят, что если взглянул на нее хоть раз, то уже никогда не сможешь узреть никакой иной красоты, потому что ее облик затмевает собой все… это правда? Или просто сказки сочиняют?
Десмера щурила глаза и вся вперед подалась пока шипела вдохновенно всю эту речь, а вот супруг ее напротив в спинку стула аж втиснулся, но собрался конечно, все-таки тварью он был крайне живучей и стойкой. Ухмыльнулся даже сквозь страх и язвительно поинтересовался:
— А вы, дорогая супруга, не боитесь, что бешеная сука и вас засунет дракону в пасть?
— Знаете, милорд, маленькие девочки часто просыпаются по ночам и громко плачут, потому что боятся чудовищ в темноте своих спален. Когда я была маленькой девочкой я тоже часто просыпалась среди ночи, но никогда не плакала и не боялась своих чудовищ. Я с ними дружила. Почему бы мне не подружиться и с этим чудовищем, когда оно явится сюда по вашу душу? — звучание ее голоса было ровным и спокойным, словно она давнему другу милое воспоминание из детства рассказывала, еще и улыбнулась ослепительно, завершив говорить.
— Ты наивная дура, раз решила, что сможешь с ней сторговаться. А чего не с ее крылатой тварью? Разницы-то никакой! Я видел ее тогда и видел теперь — она безумна!
— Очень может быть. Вот только и я давно утратила здравость рассудка, так с чего бы нам, двум безумным женщинам, не поладить? Ваше здоровье, милорд! — подняла она высоко кубок с вином и не сделав ни глотка с силой бросила им в стенку.
Подхватила шлейф и медленно вышла, не оглянувшись и оставляя за спиной тишину и разъедающий пространство страх.

Свечи горели ровно и тускло, позволяя сумраку, гнездящемуся по углам, подбираться слишком близко. Пространство утопало в густом цветочном аромате, в котором переплелись нежные розы и удушающие лилии. Бутоны роз, отрезанные от стеблей, рассыпаны по столу, а на полу, куда ни посмотри, алеют лепестки. Лилии застыли в высокой вазе посреди стола, белизна их высокомерно-отстраненных гнутых лепестков в полумраке отдает мертвенной синевой. На столе неизменное вино. Румяные персики, почти черные крупные вишни, драматично растерзанный гранат, красные апельсины конечно же… и ни одного, даже самого крохотного, кусочка мяса. Намек? Пожалуй. Это настолько ожидаемо, что даже не страшно. Надо же ведь когда-то сказать все как есть до конца. Десмера прикрыла глаза, собираясь с силами, готовясь к самому тяжелому разговору из всех.
Дейнерис была тиха и задумчива, смотрела в огонь, делая долгие и медленные глотки вина. Сегодня она внезапно вместо, привычных уже, легких дорнийских платьев — туго обтянута черной кожей, а серебряные волосы свились высокими хищными косами от висков к затылку.
Герольд тоже был тих и молчалив, откинулся в низком широком кресле, запрокинул голову, так, что длинные волосы чуть не до пола доставали и в потолок уставился застывшим немигающим взглядом. Под ногами у него ощетинились шипами сочные темно-зеленые стебли обезглавленных роз.
Они оба были сегодня немного на себя обычных и привычных не похожи. Десмере на миг почудилось, что они оба идут сейчас по узкой тропинке у самого края пропасти, балансируя на шатких ненадежных камнях, что предательски сыпятся у них из-под ног. Оба утратили покой и оба тяготились какой-то незавершенностью.
Молчание было почти осязаемым, его наверное можно было руками сегодня потрогать. Обычно молчание такого рода бывало тягучим и давило словно каменной плитой на плечи и на головы всем присутствующим и потому всегда его рады были разбить и завершить любым из разговоров, пусть даже и самым дурацким и скучным. Нынешнее же их тягучее молчание было совершенно необременительным, никому не причиняло неудобств, неловкости не создавало, а было гармонично и уместно и всем им троим в этой тишине было хорошо и нарушать ее не было ни у кого ни малейшего желания, а разговор навис над ними неприятной обязанностью, которую все рады были бы на потом отложить.
Королева вздохнула глубоко, словно перед прыжком в воду и первой нарушила молчание, всем видом давая понять, что кто-то же должен, а раз она королева, то куда ей собственно деваться?
— Ну давай, говори уже, что там еще осталось? Сними уже покров с последней тайны и расскажи, что с тобой не так. В принципе и без слов понятно, но я все же настаиваю на произнесении вслух.
Глаза ее смотрели спокойно и выжидающе, будто она в засаде притаилась.
Десмера с трудом разомкнула губы, шевельнула языком, с усилием выталкивая слова — по слогу, по буковке, едва слышно.
— Я… у меня… я жду дитя.
Дейнерис своих эмоций, если они и были у нее, ничем не выказала, она вообще предпочла изображать собой каменное изваяние, ничем не выдавая своего отношения к только что озвученному. Зато Герольд сбросил моментально прежнее свое оцепенение, вскочил и нервно заходил туда-сюда по комнате, прокручивая в голове совершенно явственно хаотичный поток мыслей.
— Герольд, — тихо позвала королева, — давай-ка, свет мой, оставь все эти раздумья на время и перестань уже часовой маятник у меня перед глазами изображать. Вспомни лучше и воспроизведи мне тут дословно все, что сказал лорд Редвин.
Длинные ресницы опустились, гася лихорадочное лиловое пламя, он заговорил голосом спокойным, монотонным, и до ужаса бесцветным, словно написанные строки зачитывал:
— Живая, невредимая, с пустым чревом. Впоследствии — вдова.
Звонко хрустнуло стекло и сразу за хрустом раздалось взбешенное шипение — Дейнерис так сильно сжала бокал, что он треснул и теперь она стряхивала с ладони осколки стекла и вино.
— Все со мной в порядке, не поцарапалась даже, — кисть ее руки чуть приподнялась и метнувшийся уже было к ней Герольд остановился так резко, будто на невидимую стену налетел. — Ты кстати проиграл, — добавила довольным тоном.
— А ты выиграла, — с мрачноватой улыбкой подтвердил он. — Боюсь сиру Бронну маловато будет одной жизни для встречи со мной. Скорпионов уже было достаточно для восхитительно долгой смерти, теперь еще и это…
— Тебя послушать, так ты родовой замок проспорил, а не… — тут королева запнулась и не договорила.
— Да хоть замок, хоть бутылку вина — что это меняет?
— Как ты не любишь проигрывать!
— Можно подумать ты любишь!
— Тебе — люблю, — лукаво подмигнула Дейнерис и сразу же тяжело вздохнула и обратилась к Десмере, утратившей всяческое понимание происходящего. — Что там у вас случилось? Два года и никаких беременностей и тут пожалуйста — в самый неподходящий момент, под занавес, можно сказать! Да как ты вообще его к себе подпустила?!

Как подпустила…? Будто у нее выбор был! Когда ее тело наконец оставили только ей, Десмере было так плохо, как наверное никогда до этого — кружилась голова, перед глазами плыли разноцветные пятна, руки и ноги были слабы и словно бы тряпичными, как у кукол, пошитых из разрозненных лоскутов. Ей казалось, что из тела ушла не только привычная сила и легкость движений, но и прежние упругость и свежесть тоже иссякли, было чувство, что вся она захрустит, захрипит, как рассохшаяся древесина и может даже местами надломится, не выдержав усилий. Как она смогла подняться и преодолеть чертову слабость, откуда вообще измученное чужим вторжением сознание изыскало силы все осознать и даже подумать, проанализировать и принять решение — она и сама не поняла, рада только была своей такой внезапной стойкости.
Тонкий нож из-за корсета вытащили предусмотрительно ее же собственной рукой еще до начала свадебной церемонии, так же как еще раньше ее голос, холодный и равнодушный, приказал негромко вытащить все острые шпильки из волос и переплести прическу. Откуда-то он знал, что эти предметы лучше убрать из ее рук — что-то увидел скорее всего, как оно и было на протяжении всего времени до свадьбы, когда раз за разом ее попытки выскользнуть из ловушки пресекались чем-то мелким, но в итоге самым важным. Зато вот вино в спальне новобрачных видимо никаких подозрений у короля не вызывало.
Ее побелевшие и заледеневшие от страха пальцы плотно обхватили стеклянное горлышко. Грохнуло звонко и резко, осыпалось сверкающими искрами стекло. Потоки страшного красного окрасили стену, вино пообещало стать предвестником крови. Острые края уперлись в живую плоть, сразу же разрезали своей неровностью и выбили первые капли алой жизни. Знал. Он знал, забери его Неведомый! Он откуда-то знал, что она не сможет и потому был спокоен и даже улыбнулся ей. Как на несмышленое дитя смотрел, которое все делает только лишь по причине испуга и потому на дитя это зла он никакого не держал и смотрел снисходительно.
Рука ее отчаянно дрожала, острые стеклянные края выцарапывали новые тонкие струйки крови из плоти того, кого она сегодня назвала своим мужем. Десмера поняла, что она не сможет. Вот так — не сможет. Защищая свою жизнь, отбиваясь от насильника или убийцы может быть и смогла бы, но просто взять и убить, глядя в глаза — нет.
Слезы вырвались из-под контроля, соленые потоки залили щеки, пространство исказилось и поплыло, растворяясь в пелене слез. Ненужный уже ей осколок она отшвырнула куда-то в сторону, после чего повалилась беспомощно на постель, зарылась лицом в первое ей под руку попавшееся мягкое и гладкое.
— Ну будет вам, милая, — Десмера ощутила легкое теплое поглаживание по плечу.
Он ее еще и успокаивал! Нет, это уже не влезало вообще ни в какие рамки! Она с громким всхлипом поднялась рывком, яростно отбрасывая подушку и уставилась на своего мужа.
Он говорил с ней мягко, действительно как с глупым перепуганным ребенком. Говорил, что все невесты наверное боятся и плачут, что он постарается не причинить ей боли, что не намерен ее пугать, обижать и вообще как-то плохо обращаться, что постарается быть ей хорошим мужем.
— Довольно! Я вас услышала! — оборвала она тогда его резко и неожиданно властно. Пора была принимать взрослое решение, потому что озорной и смешливой девочки с красивого острова больше не было. — Вы, милорд, сказали, что намерены быть мне хорошим мужем и наверняка ждете с моей стороны, что я стану вам хорошей женой?
— Ну не сказать, что жду… но хотелось бы надеяться на это, — кажется муж ее растерялся.
— А долг хорошей жены — родить мужу наследников. Зачатие не требует ни любви, ни нежности, ни духовной близости супругов и я этого от вас не хочу и не жду. Поэтому сейчас мы просто исполним свой долг. И в дальнейшем тоже будем лишь исполнять свой долг, пока не наступит желанный результат.
— Значит без шансов? — все-таки спросил он ее, даже что-то похожее на разочарование в голосе промелькнуло.
— Без шансов, — отрезала жестко Десмера.
Тактику она избрала самую пожалуй простую из всех возможных — закрыла глаза и покорно раздвинула ноги. Холодную неподвижную маску натянула на лицо. И не издала ни звука, даже дышала неслышно совсем. Чтобы быть неживой в эти минуты — на случай если все это когда-нибудь закончится, тогда она сможет сказать, что это все не с ней было. Да и было ли вообще что-то? Или просто Десмера спала слишком долго и смотрела сон с участием какой-то куклы, на нее до чрезвычайности похожей.
Муж ее старался, действительно старался как мог — не обижал ее, дарил подарки, почему-то всегда дурацкие и невпопад, приглашал на прогулки и охоты, уговаривал сопровождать его в поездках в столицу, надеясь видимо как-то развлечь ее, пытался вести с ней разговоры, стоически сносил все ее скандалы и прочие выходки. Все было впустую — ее ничего не трогало из предпринимаемого им. Ничего не радовало, а большей частью так и вовсе раздражало. Искреннюю радость она ему выказывала лишь при прощании и чем более длительное расставание предстояло им, тем более лучезарной и сияющей была ее улыбка. Может быть будь она попроще, поглупее, не такой красивой, не такой избалованной — у него и получилось бы вызвать к себе хотя бы симпатию, хотя бы другом для нее стать, но она была забалованной красавицей, любимицей отца, привыкшей к самому лучшему и красивому, потому никаких шансов у ее мужа не было. Она даже по имени его не называла. Даже в мыслях. Потому что не желала признавать в нем человека, если не равного ей, то хотя бы имеющего право на какие-то чувства и желания.
Супружеское ложе она превратила в ледяное кладбище и всеми силами старалась увернуться от необходимости время от времени закрывать глаза и притворяться бездыханным почти умертвием. Выдворить драгоценного супруга из своей постели надолго она могла бы самым простым, самым очевидным и самым от нее ожидаемым способом, но она упорно не желала дарить ему дитя. Ребенок для нее означал окончательное поражение и потому старая ее служанка, привезенная с Арбора и знавшая ее с рождения, каждое утро после визита супруга в ее спальню подавала ей чашку всем хорошо известного напитка. Порядок этот сложился мгновенно и был неизменен на протяжении всего ее замужества, пока не разразилась беда — служанка ее упала на одной из многочисленных замковых лестниц и больше не поднялась. Когда скорбь по любимой нянюшке немного отступила и выплакав все глаза Десмера начала размышлять, то сразу же ее ожгло жуткой догадкой и она предстала тогда перед мужем преисполненная болью утраты и ледяной яростью.
— Это он или вы? — глухо пророкотал под высоким мозаичным потолком ее голос.
— О чем вы, дорогая супруга? — невозмутимо вскинул брови ее муж.
— Вот не прикидывайтесь дураком, милорд! Вы кто угодно, но не дурак! На чьей совести ее смерть?! Отвечайте мне! Это вы устроили? Или это король? И не делайте таких глаз. Вы не хуже меня знаете, что он такое с легкостью проделывает.
— Вы несете чушь, дорогая жена, — возвысил голос ее муж. — Служанку вашу убил ее возраст. Она была старой, а лестница чрезмерно крутой. Такое случается. Горе помутило ваш разум и вы сочиняете глупости. Это пройдет, — последние слова он проговорил мягко и заботливо.
— Я вас услышала. И поняла, — шепнула Десмера мертвеющими от ужаса губами.
Обе догадки были верны. Значит проклятый лунный чай тому причиной. И отсутствие ребенка, которым как щитом можно было прикрыться от неиссякаемого недовольства лордов Простора. Десмера этот щит рожать не желала, не хотела им ничем помогать и они отняли у нее одного из самых любимых людей — просто потому, что так она лишалась своей спасительной чашки по утрам. Больше ведь некому было довериться. И больше некому было нашептать на ухо в ночной тишине все, что думаешь и чувствуешь, поделиться тревогами и сомнениями, а в ответ услышать неизменное «справимся, лисичка». Слезы, бывшие частыми ее спутниками в последнее время, снова закапали, как только нахлынуло осознание, что теперь уже и лисичкой ее никто не назовет. Слезы ее тогда вылились в многочасовую истерику, унять которую перепуганный мейстер смог лишь с помощью сонного вина, выпив которого Десмера провалилась в сон без сновидений.
Когда все тот же мейстер, спустя довольно продолжительное время, сообщил ей о беременности, Десмера с каменным лицом велела ему убираться прочь и как только дверь за ним закрылась — разрыдалась горько от сжигающей ее бессильной злобы. Она не хотела этого ребенка. Не хотела никогда. Он не нужен ей был. Только вот деваться было уже некуда, самое страшное случилось и как-то надо было с этим уживаться и желательно еще не сойти с ума, пока внутри нее будет расти нежеланная и ненужная ей жизнь.
Десмера думала и думала, выискивая плюсы и не находила ни единого. Единственная слабенькая зацепка — надежда, что будет девочка на нее похожая. И сразу окатило льдом сердце — а если сын? Да еще и на него похожий? Даже если так, решила она, надо взять себя в руки, потому что она сама уж точно ценнее и важнее любого ребенка и она должна выжить, сохранить здравость рассудка и жить дальше. Просто назло им всем.
Как же она их ненавидела! Короля и всю его свору прихлебателей при дворе, в которую и муж ее входил. И мужа конечно же тоже ненавидела и пожалуй, что сильнее всех прочих. Вообще ненависть переполнила ее всю, влилась в нее вместе с известием о грядущем материнстве, переполнила, перелилась за края и ядовитым кипящим потоком затопила все вокруг. Даже саму себя она ненавидела поначалу, презирала и отрицала свое собственное тело, оказавшееся таким слабым, так подло ее предавшим. А вот ничем пока себя не выдающую искру жизни внутри ненавидеть у нее не выходило никак. Было страшно конечно при мысли о предстоящих родах. Было четкое осознание, что ребенка этого она скорее всего никогда не полюбит, но и ненависти не было — было странное спокойное принятие, ну есть он там и есть, когда придет срок — родится, будет жить и дышать, расти. Возможно даже милым будет. Пусть будет. Позже пришла мысль, что нерожденный малыш уж точно не виноват в подлости взрослых, на том она запуталась в себе окончательно и без надежды распутать клубок своих противоречивых чувств. А после и вовсе стало не до того — началась вся эта круговерть в Просторе за которой она вообще забыла про свое положение и вспомнила лишь когда в один прекрасный момент, незадолго до взятия Хайгардена, ее желудок взял и вывернул внезапно все содержимое в ответ на запах жареного мяса, который она уловила своим внезапно обострившимся обонянием.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2020-10-16 05:45:53)

+3

110

...третья часть марлезонского балета окончание главы 10))
самая крамольная часть с кинками и прочим непотребством))http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/20768.png она же по совместительству и самая занятная на подумать)) http://forumstatic.ru/files/001a/58/81/21472.png

— Вот так оно все и вышло, — закончила Десмера свой невеселый рассказ.
— Понятно, — коротко отозвалась королева, давая понять, что все сказанное услышала. — Ну и что делать будем?
— А что мы можем? — ответил ей вопросом на вопрос Герольд. — Нет, мы можем конечно влить в нее ударную дозу все того же лунного чая или воспользоваться чем-то другим, но…
— Но всегда в таких случаях есть один неприятный побочный эффект, — закончила за него Дейнерис и вкрадчиво поинтересовалась слишком уж беззаботным голосом: — Десмера, а ты хочешь этого ребенка?
Королева расслаблено откинулась на спинку кресла, а на губах ее играла легкая улыбка, только вот при том нога, переброшенная небрежно через подлокотник, нервно покачивалась, а глаза были серьезны и холодны. Ей был почему-то чрезвычайно важен ответ, каждое произнесенное слово сейчас имело вес и силу, почему — Десмера не могла сказать, но чувствовала именно так.
— Нет, — первое слово было необдуманным и вырвалось на импульсе, дальнейшие слова Десмера старалась выбирать, — я не хотела от него детей, как уже говорила и когда узнала конечно рада не была, но после подумала… он ведь ни в чем не виноват. Этот ребенок. Ведь правда же — он и на свет появиться не успел, за что мне его отвергать или ненавидеть? Будь моя воля — этой беременности бы не наступило, но раз уж так вышло и… ох, я не знаю! — воскликнула она в итоге и замолчала, окончательно в себе запутавшись и будучи не в силах дать ответ на поставленный вполне однозначно вопрос.
— Прекрасно! — просияла улыбкой Дейнерис, ее видать вполне такой сбивчивый ответ устраивал и другого она не ждала и не желала.
— Что будет дальше? Со мной и вообще? — решилась Десмера задать вопрос, терзавший ее уже не один день.
— В самые ближайшие дни лорд Баратеон отзовет свои войска из Простора и после вместе с принцем Эйгоном отправится на Драконий Камень. Я отбуду туда еще раньше. А вот принц Мартелл задержится, кто-то должен удерживать Простор в относительно спокойном состоянии до прибытия твоего отца. Тебя же Герольд отвезет на Арбор, после тоже на Драконий Камень приедет… если конечно мы с Дрогоном его по пути не поймаем.
— Нет! Не вздумай! — немедленно запротестовал он. — Дени, я серьезно! Не делай этого! — у него были такое умоляющие глаза, что наверное и каменное сердце растопили бы.
— Хорошо, мы не будем, — сердце королевы совершенно точно каменным не было, сдалась она сразу и без боя.
Десмера в другой какой раз поразмыслила бы над этим их коротким препирательством и может даже спросила бы о подробностях — такие веселые мелочи королева обычно любила рассказывать, но в голове ее поселилась другая мысль…
— А может меня отвезти к отцу… лорд Баратеон?! — выпалила Десмера, мгновенно решившись.
— Нет, не может, — ответил вместо королевы Герольд, — лорд Редвин стряс с меня обещание, что я лично тебя доставлю, так что даже не обсуждается.
— А… зачем меня вообще на Арбор везти? Можно ведь написать отцу, что я тут и пусть он… я сама ему написать могу ведь, — нерешительно проговорила она.
Дейнерис вздохнула, сделала большой глоток вина и поняв, что Герольд на сей раз молчит, объяснила:
— Потому что именно так мы договорились — лорд Редвин и пальцем не пошевелит, пока ты не будешь стоять перед ним живая и невредимая…
— И с пустым чревом, — закончила за нее Десмера. — Я помню. Только вот неувязка вышла и теперь ваши с ним договоренности…
— Ты слишком много думаешь, — перебил ее Герольд. — Наши договоренности с лордом Редвином — это наша проблема и разбираться мы с ней будем сами. Тебя же твой отец примет в любом случае. Он любит тебя.
— Герольд прав, так что не забивай голову не своими проблемами. Просто поверь мне, что все будет хорошо. Как и всегда, единственное, чего я прошу у тех кто рядом со мной — это вера, слепая и безусловная. Полное безоговорочное доверие. И закончим уже эти утомительные беседы.
— Да, я поняла и я тогда пожалуй пойду, — Десмера ощутила вдруг себя неловко с ними и неуютно, впервые за все эти дни, и ощутила сильнейшее желание встать и выйти хотя бы из комнаты.
В пространстве витало нечто недоброе, что гнало ее прочь отсюда, от этих застывших лиц, впервые своей красотой не могущих приглушить завывающую в голос интуицию, от этих всегда скрывающих какую-то тайну глаз.
— Я так не думаю, — голос королевы прозвучал ровно и бесстрастно, глаз она не поднимала, вся сосредоточившись на перчатках тончайшей алой кожи, что медленно натягивала на руки. — Сегодня ты уж точно никуда не пойдешь.
Десмера распахнула глаза в непонимании и удивлении уставившись на королеву и не заметила шагнувшего к ее креслу Герольда, а когда заметила и попыталась подняться, оказалась прижата обратно к выгнутой спинке. Тяжелые платиновые пряди скользнули по плечам, когда он к ней склонился и на миг лиловые глаза полыхнули рыжим, отразив пламя свечей. Тускло блеснули кольца, когда неспешно его пальцы подцепили петельку шнуровки на корсаже и потянули, распуская.
— Герольд! — Десмера рванулась было встать и заодно по руке его ударила, пытаясь перебить этот наглый жест. — Совсем уже ума лишился?! Пусти меня немедленно!
Конечно никто ее никуда не пустил, а на гневный ее тон он отреагировал лишь криво приподнятым уголком губ и она оказалась вздернута резко вверх, вырвана из мягких объятий кресла и прижата тесно к его горячему крепкому телу, а бархатный голос его промурчал над самым ухом:
— Ну все, детка, прекращай, это даже не смешно. Ну куда ты собралась? Бежать что ли? Так тебе уже поздно, раньше надо было — еще из Хайгардена, вместе с супругом. Именно там и был тот самый момент выбора, на случай, если ты не поняла. И выбор ты сделала и на все абсолютно ответила согласием, когда позволила Дейнерис вести тебя через огонь. Так к чему эти трепыхания сейчас бессмысленные и попытки вывернуться?
Что он такое говорил? Десмера слушала, понимала прекрасно и одновременно не понимала вообще ничего. Все это напоминало нехорошую сказку, что сохранилась в памяти лишь нечеткими обрывками, скорее набором образов и общей атмосферой обреченности, там тоже кто-то дал обещание даже не поняв этого и как водится в таких сказках закончилось все весьма плачевно. Не хотелось ей быть героиней такой вот сказки, но судя по всему она была именно ей, потому что все им сказанное было до странного логичным и возразить на все это было совершенно нечего, а все что Десмера могла — это смотреть на него большими глазами и молчать, потому что дар речи как-то сам собой внезапно утратился.
Королева наконец закончила со своими перчатками и поднялась с грациозной неспешной ленцой в каждом движении — так обычно хищники двигаются, когда знают, что добыча уже загнана и никуда не сбежит.
— Давай ее мне, милый, — с усмешкой протянула Дейнерис, вышагивая в их сторону, — а то она у тебя сейчас в обморок хлопнется.
— Держи, — рассмеялся он и Десмеру бросило из одних рук в другие, на этот раз хрупкие и нежные, только вот хватка их была ничуть не слабее, чем у него, а то может и посильнее даже.
Расширившиеся зрачки уставились на нее и Дейнерис прошептала тихо-тихо, на самой грани слышимости:
— И снова свет мой прав — уже слишком поздно. Ты уже шагнула в огонь, так позволь же мне вести тебя через него, иначе ведь сгоришь. Я не больно тебя проведу, обещаю. Сделай его снова — шаг в пламя, сама, ведь ты умеешь уже, давай, иди ко мне.
Какой у нее был волшебный голос… обнимал нежным прохладным шелком и так в нем было приятно и хорошо. И губы так беззащитно приоткрыты — мягкие и податливые, чуть поблескивающие влажно, нежно-розовые. И ресницы, пушистые и кукольные, нереальные аметистовые глаза в их обрамлении, такие чистые, такие невинные… разве может такая красота причинить вред или быть опасна чем-то?
Десмера смотрела и смотрела на королеву перед собой, пока как-то сама по себе не потянулась к ней, чтобы стать еще ближе и пока их губы не соприкоснулись. Губы ее мягко и покорно приоткрылись, позволяя себя целовать, глаза прикрылись, а голова откинулась беззащитно… пьянящая иллюзия обладания ею продлилась несколько секунд. Рука королевы обвила Десмеру за талию, прижимая к себе сильным властным жестом, другая рука прихватила за затылок, отрезая возможность отстраниться, а губы ее утратили податливую мягкость, насмешливо раскрылись, ядовитой змеей скользнул язык, расставляя все по своим местам и вытаскивая Дейнерис из роли, что была ей не присуща и для нее противоестественна.
Сияющие аметисты были так опасно близко и так близко была она вся. Шептала на незнакомом языке и прикасалась невесомо, наконец и вовсе зашла за спину и перед Десмерой оказались совсем другие глаза — темно-лиловые, подернутые пеленой дурмана, они смотрели мимо, за ее плечо — на королеву. Ему только она важна на самом деле, все прочие лишь куклы, игрушки, сиюминутная прихоть их двоих. Но это неважно сейчас — она уже в сетях, ее уже поймали и зачаровали. Не вырваться. Да и не хочется вырываться.
Руки, затянутые в мертвую красную кожу, уверенно распускали шнуровки, раздирали ткань там где слишком долго было снимать. Губы обжигали шею огнем и Десмера совершенно теряла волю в их руках, а они и не спрашивали, им неинтересно кто и чего там хочет — они делали только то, чего хотелось им двоим. И тут можно только принять неизбежное, если они, вот как на нее, обратили свой взор, отдать себя на волю их безумию, потому что уже поздно, потому что уже тело горит от самого факта их близости, а раскусанные обжигающими поцелуями губы тянутся за новой порцией сладкой боли и они целуют снова — чуть ли не смеясь, снисходительно и невесомо, словно и не целуют, а лишь имитируют поцелуй.
Дейнерис прихватила ее за волосы крепко и больно, растрепала косу, зарываясь пальцами в густые пряди, вынуждая голову запрокинуть послушно и с хищным рыком впилась в беззащитную шею почти разрывая кожу, рядом так же сжал зубы Герольд в горячем болезненном укусе, языки их заскользили по истерзанной коже, зализывая места укусов, встретились, сплелись и вот они уже целуют друг друга, зажав ее между собой и кажется на время вообще про нее забыв.
Не забыли, конечно же нет. Не для того они ее сюда втащили, чтобы забыть. Не отпустят теперь, пока не наиграются вдоволь. И пусть не отпускают, пусть творят все, что придет в голову, Десмера согласна заранее уже на все, потому что какая собственно разница, если вдруг она не согласна? Ей все вполне доходчиво и подробно объяснили на счет согласия, она уже здесь и назад ничего не повернуть, а они оба такие живые! Такие настоящие! А еще они молоды и завораживающе красивы и это притягивает так, что невозможно противиться, потому что она тоже молода, красива и жива. Потому что она вырвалась из ловушки. Ну в конце концов не до смерти же они ее заиграют — усыпляющая тревогу мысль и сразу за ней ироничная подсказка от интуиции — эти могут и до смерти. Дальнейшие мысли в ней просто погасили, выдернув в пьянящую реальность.
Дейнерис легко ее поворачивала перед собой, стаскивая остатки одежды и обнажив окончательно легко толкнула на постель и сама туда же упала, так и не сняв с себя даже перчаток. Развернула ее к себе спиной, притянула ближе, прижала, заставляя голову себе на плечо уложить. Руки в перчатках гуляли беспрепятственно по всему телу, оглаживали, скользили по груди, одна рука медленно подползла к горлу, схватила и сжала едва ощутимым намеком на удушение, пальцы нащупали место трепещущей пульсации и поглаживали бьющуюся венку под кожей, вздрагивая как будто в нетерпении. Глубоко вдохнув, склонился к ней Герольд, руки его подхватили ее под коленями, заставляя вскинуть высоко бедра и развести ноги. Потемневший взгляд меланхолично скользнул по ней, язык неспешно обвел контур красиво очерченных губ, ресницы дрогнули и взгляд замер, а Десмера вздрогнула, осознавая, что смотрит он прямо на ее раскрытое и горячее лоно. Ресницы у него густые и длинные и когда он, вот как сейчас, прикрывает глаза, то остаются лишь темные щели с невнятным свечением лилового — от этого зрелища накатывает жуть. Десмера даже глаза закрыла, чтобы не запечатлевать в памяти этот пугающий момент. И еще потому что со дна души поднялась волна внезапного стыда — никто и никогда на нее вот так не смотрел.
Он перевел взгляд на Дейнерис и что-то мягко шепнул, кажется на валирийском, дергая уголком губ в подобии улыбки. За спиной что-то прошелестели в ответ.
Десмера вся дрожала и трепетала, задыхалась и смотрела на него, не понимая — чего он ждет, почему вот так замер почти — лишь дразнит, мучительно медленно скользя головкой члена, давно уже ко всему готового, по ее влажной горячей плоти, почти входит в нее, но нет — показалось. И снова это выматывающее, истязающее уже скольжение — еще немного и она умолять его начнет.
Руки Дейнерис исчезли на мгновение и перед глазами щелкнул туго натянутый черный шелк — широкая лента. На секунду Десмере показалось, что сейчас ей завяжут глаза, но лента невесомой прохладой легла на горло, плотно прилегая к коже. С неприятным холодным и хлестким звуком ленту стянули резким движением рук, захлестывая на горле намертво, так, что не разорвешь и не вырвешься уже.
Резкий и сильный первый рывок ленты и вместе с ним в нее наконец входит Герольд, сразу заполняя ее собой и разливая тягучее томное наслаждение по всему телу. Руки его сжались еще сильнее, царапая кожу острыми гранями перекрутившихся колец, когда он еще шире раздвинул ей ноги и опустил голову так, что шелковистая платиновая волна окончательно скрыла его лицо.
Движение вперед — захлест ленты — движение назад — лента чуть отпускает и дает сделать короткий вдох. И так до бесконечности. Руки Десмеры сами собой вцепились в запястья Дейнерис, конечно же совсем безрезультатно — силу ее захвата контролировать не было никакой возможности, а стиснувшие ее запястья руки она и вовсе не заметила.
Перед глазами все плыло, она почти задыхалась. Глотки воздуха, что Дейнерис позволяла ей схватить становились все более и более скудными, а шелковая петля все сильнее затягивалась. Герольд ускорил ритмичное движение в ней, простонал сквозь стиснутые зубы, запрокидывая голову назад, а Дейнерис почти перекрыла ей дыхание. Все вокруг заволоклось тьмой и во тьме засияли мириады мельчайших серебристых звездочек, разноцветных и прекрасных. По телу пробежала дрожь и рассыпалось дикое болезненное удовольствие.
Дейнерис под ней вздрогнула, застонала, выгнулась и губы ее поймали поцелуй склонившегося к ней Герольда. Десмера словно невидимая игрушка между ними, они ее не замечали просто, словно и не было ее… и только лента на шее все еще не отпускала и даже чуть сильнее охватила горло. А потом еще чуть сильнее. И еще немного. Десмера поняла, что ее уносит куда-то за грань реальности. Где-то в густом звездном тумане прозвучал голос Герольда: «Дени! Задушишь же!». Кажется он ее по рукам ударил, хлопнул сильно и звонко, заставляя разжать хватку и выпустить. Она послушалась. Лента скользнула расслабленной змеей, не забыв издать разочарованный шелест. Они все-таки вернули ей ее дыхание.
Десмера медленно приходила в себя. Открыла глаза. Переводила взгляд с одних насмешливых глаз на другие — и видела в этих глазах хищный бесноватый азарт. Это все только начало, они только разыгрались и даже и близко не насытились. Конечно, этого и следовало ожидать.
Герольд почти не глядя распускал шнуровки, расстегивал ремни, обнажая наконец-то Дейнерис, вытаскивая из плена черного глухого одеяния ее тело — мраморное совершенство, сияющее в свете свечей и переливающееся внезапными золотыми узорами. Десмера смотрела на них как зачарованная и не в силах совершенно была отвести взгляд от разворачивающегося перед ней действа. Королева совершенно переменилась, как только его руки ее коснулись — вся стала мгновенно податлива и нежна, послушна его воле и это не было сиюминутно надетой на себя ролью — она и правда с ним была такой. Сама развела перед им бедра, охнула тихо, когда он под колено ее ногу подхватил и себе на плечо закинул, провел языком от колена вверх по внутренней стороне бедра и прильнул губами к разгоряченной плоти между ног, целуя ее там так медленно и нежно, как наверное только невесту перед алтарем целуют, а может даже и в молитвенном экстазе приникают губами к статуе Девы. Десмеру передернуло от такого святотатственного почти сравнения, потому что и впрямь было в этой ласке что-то неправильное, словно вкладывался в нее некий потаенный смысл, искажающий и порочащий привычное и безопасное. Дейнерис выгнулась, застонала громко и сразу почти откинулась на спину, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Он не выпустил ее и не остановился, а только крепче перехватил под бедра, сдерживая бьющую ее крупную дрожь и не обращая внимания на судорожные всхлипы, вырывающиеся из ее горла. Она повернула лицо к Десмере и распахнула глаза — черные, сияющие глянцем расползшегося на всю радужку зрачка, Десмера бы отвела глаза, а может и вовсе бы вскочила и отошла отсюда, только вот рука унизанная привычными кольцами поползла по постели в сторону Десмеры незаметно, нащупала растрепанную косу, змеей свернувшуюся рядом, и коса эта была немедленно накручена на руку оборота так в три, не меньше и когда за косу потянули бежать и отводить глаза было уже поздно. Как-то незаметно Герольд выпустил ее из рук и Дейнерис опутала Десмеру крепкими объятьями, снова захватила ее в пьянящий поцелуй, выпустив наконец косу из крепкой хватки.
— Можно все, что захочешь, — шепнула ей королева, — я вся твоя.
Последние остатки стыда сгорели и осыпались пепельными лепестками от этого тихого и страстного шепота и руки Десмеры огладили волшебное тело, губы сами собой прижались к гладкой коже, заскользили по странным золотым узорам, природу которых она может быть когда-нибудь и захочет понять, но точно уж не сейчас. Кожа Дейнерис была удивительно гладкой, будто туго натянутый атлас, а еще ужасно горячей. Десмера как-то сама собой потянулась губами чуть ниже узкой полоски серебристых волос, прошлась языком по удивительно гладкой жемчужно-поблескивающей влаге, безотчетно копируя Герольда и его ласки, ей захотелось вдруг выжать из Дейнерис точно такую же реакцию, увидеть хоть ненадолго ее по-настоящему податливой и расслабленной, только уже с собой. Но Дейнерис не была с ней такой, не откидывалась на спину, не закрывала глаз, как несколько минут назад, а смотрела на все вкрадчиво из-под ресниц, кусала губы, срывалась иногда в стоны, все происходящее ей очевидно нравилось, но вот отпускать себя она никак не желала. Чуть припухшие ее от постоянных прикусываний губы неслышно почти обронили короткое:
— Давай уже, пока я не заскучала.
Десмера не успела даже голову поднять, как на бедра легли его руки, уверенно дернули ее на себя и чуть вверх, испуганно обернувшись, она встретилась с его безмятежным взглядом и неизменной усмешкой в уголках губ, которая как бы говорила «ну сейчас-то что?». Да ничего уже собственно говоря… действительно, это до того как она поддалась на их чары можно было бы еще дергаться, отшатываться в омерзении, выкрикивать оскорбленно «да за кого вы меня принимаете?!», а сейчас и впрямь как-то уже смешно и нелепо чему-то противиться. Отвернувшись от него Десмера немедленно наткнулась на насмешливый прищур королевы из-под ресниц и… он звонко и сильно хлопнул ее по ягодице, просто ладонью, но так ужасно болезненно, что кожу будто обожгло и неприятная колючая волна разлилась по телу, Десмера взвизгнула от неожиданности, а потом уже вскрикнула, когда в нее резко вошел его член. В низу живота снова стремительно начал спутываться и затягиваться крепкий узел, с каждым его движением в ней обострялись почему-то все ощущения, а внутри она и вовсе приобрела какую-то совсем уж адскую чувствительность, почти невыносимую. Дейнерис приподнялась ей навстречу, пальцы ее цапнули Десмеру за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, не давая уронить голову и раствориться в ощущениях, она впитывала каждый ее стон и каждый судорожный вздох.
— Да, он умеет заставить чувствовать, — мурлыкнула королева и язык ее скользнул по губам Десмеры, раскрывая, но целовать ее она не спешила — так и скользила языком по кромке ее губ, дразня намеком на поцелуй.
Волосы на затылке прихватили, больно цепляя кольцами, дернули резко вверх, заставляя прижаться спиной к его груди и сразу же стало ощутимо его сильное сердцебиение, а после вообще все чувства исчезли и все заволокло пеленой страха — в его руке был кинжал, чье острое лезвие прижалось и почти вцепилось уже в ее горло. Десмера инстинктивно дернулась и сразу же пискнула панически что-то неразборчивое и замерла.
— Тихо! — рыкнул он негромко, словно в бою приказ отдал и со смешком добавил: — Вытаскивать из огня, чтоб потом в постели прирезать как-то странно, не находишь? Так что расслабься и не дергайся. Научись уже хоть кому-то доверять.
Десмера почти не дышала. По груди стекала тонкая струйка крови — порез от ее неосторожного движения. Держал он ее крепко, кинжал к шее прижимал еще крепче, вторая его рука чуть придерживала ее за бедро. Он так и был в ней, хоть и не двигался. Только вот все ее желание исчезло, стерлось, будто и не было никогда.
Лица его она не видела, зато лицо королевы было перед ней — взбудораженное, пылающее румянцем, она все время облизывала губы, словно у нее во рту резко пересохло от сильнейшего возбуждения и смотрела она сквозь Десмеру — на Герольда.
Он почти неощутимо качнул бедрами, словно проверяя, можно ли и не дернется ли она снова вперед, вспоров сама себе горло и когда понял, что Десмера и не дышит почти — сорвался уже не сдерживаясь и не осторожничая, вбиваясь в ее тело сильными и жесткими толчками, причиняя странно-приятную боль и вызывая внезапный всплеск нового желания.
Королева зачарованно смотрела на алую полоску крови на теле Десмеры, протянула руку и самые кончики дрожащих пальцев прикоснулись и пробежались быстро к месту пореза и оттуда повели алую линию вниз — между полушариями груди к солнечному сплетению и сразу же по кровавой полосе пополз медленно язык, слизывая кровь…
Окатив ледяной волной ужаса мелькнуло в голове страшное видение, будто кто его ей подбросил со стороны в мысли, настолько оно было яркое и совершенно точно не ее — короткое и безжалостное движение его руки, отточенное, выверенное — и ее располосованное горло. Поток крови — густой и темной, хлынул на мраморную белизну тела Дейнерис и она под этой жуткой кровавой волной выгнулась вся, застонала и наконец-то сделалась открыта и отдалась по-настоящему…
Десмера сморгнула, прогоняя жуткое видение. Острие вжалось сильнее, стремясь прорезать так глубоко, как только возможно. Десмера не успела ничего подумать, кроме панического и детского совсем «мама!», как все переменилось и закончилось — она лежала, отброшенная почти на край широкой кровати, кинжал и вовсе улетел куда-то в полумрак комнаты, судя по звуку прочно и глубоко вонзившись в какую-то поверхность, а королева обвисла на руках Герольда, лепетала что-то сбивчиво ему в губы, хлопала невинно ресницами, а он покрывал поцелуями ее лицо и окровавленные руки, гладил по волосам дрожащими руками, почти напевал ей что-то тихонько, наконец рассмеялся и прижал к себе крепко.
Десмера в ужасе ощупывала горло — под руками было липко и скользко. А еще больно. Порез был неглубоким и совсем неопасным, но от того не менее болезненным. На нее начало наконец накатывать понимание всего здесь произошедшего и вместе с пониманием неизбежная паника, а дальше ожидаемый вполне порыв немедля вскочить и бежать отсюда со всех ног. Конечно убежать ей не дали, а поймали сразу с двух сторон при малейшей попытке подняться, зажимая в тесных объятьях. Герольд нашептал как всегда успокаивающей ерунды, которая вылетала из памяти мгновение спустя после того как была произнесена, запомнилось только чуть виноватое:
— Ну кто знал, что ты порежешься? Вот ее и повело… Но я же успел!
Еще были глаза королевы — смешливые и спокойные уже, без страшных алых искр, тлеющих в зрачках. И ее же тихий шепот-обещание:
— Больше никаких ножей. Никто никого не режет, не душит и прочего вреда тоже не причиняет. Неужели и правда испугалась?
Ну и конечно же они увлекли ее в неизбежное продолжение безумной ночи, которая в итоге вся спуталась у нее в голове и при всем желании уже она бы не смогла восстановить хоть в каком-то относительном порядке воспоминания о происходящем. Перепутались чувства и ощущения — слишком много всего, слишком хаотично и непредсказуемо было поведение этих двоих, про их фантазии и говорить не приходилось — раньше Десмера не представляла даже, что так вообще можно, уж не говоря о том, чтобы на себя примерить. Время шло, а они все не останавливались — выматывали, иссушали, выпивали полностью, опустошая и оставляя без сил, в какой-то момент многократно переживаемое наслаждение обернулось уже пыткой. Глаза наполнялись слезами. Разум не выдерживал происходящего. Хотелось все прекратить. Вот прямо сейчас. Только они ничего прекращать и не думали даже и у Десмеры мелькнула фоном мысль о том, как они вообще друг друга выдерживают в таких количествах и что с ними не так? Потому что с ними совершенно определенно что-то было не так.
Она рванулась из рук уже сама не понимая чьих — не выпустили. Рассмеялись. В глаза заглянул Герольд, обронил короткое:
— Почти готова.
— Тогда финальный штрих? — послышался смешливый голосок королевы.
Он разомкнул ей губы членом, почти сразу погружаясь глубоко, преодолевая сопротивление дрогнувших стенок горла и перекрывая дыхание. Десмера распахнула широко глаза и до нее долетел снисходительный совет от Дейнерис:
— Горлышко расслабь, дыши носом и все получится.
Либо королева издевалась, либо Десмера что-то не так делала, потому что ни черта не помогало! Она задыхалась, из глаза текли слезы, а Герольд ничем ее положения не облегчал, разве что давал иногда хлебнуть воздуха… все это происходило с внезапно отталкивающими звуками — хлюпающими, всхлипывающими, влажными, громкими. Десмера зажмурила глаза так сильно, что даже больно стало — так ей было мучительно стыдно, такой внезапно грязной она себя ощутила. Челюсти неприятно сводило, мыслей уже почти не было, кроме одной — о том сколько же они еще могут продолжать и способны ли вообще остановиться.
Когда все закончилось она бессильно рухнула на постель, глотая наконец беспрепятственно воздух и ощущая на губах скользкую пленку семени, чуть горьковатый вкус и внезапное свое безразличие к последнему факту.
Кто-то из них щелкнул пряжками, расстегивая и распуская петли ремней, стягивавших крепко за спиной ее запястья…
Прозвенел как-то особенно пошло и цинично голос Герольда, видимо отвечающий на фразу королевы, которую Десмера не расслышала:
— Зато мыслей было передумано! Жуть! Нежная и хрупкая, надо осторожнее, не сможет, не выдержит, не привыкла…
Ответом ему был смех королевы. Она склонилась к Десмере, заглядывая в глаза и вкрадчиво поинтересовалась:
— Так может мы продолжим?
— Нет! — вырвалось у Десмеры раньше чем она успела осознать сказанное.
От их хохота затрепетали огоньки свечей.
— Шучу я, — с обезоруживающей улыбкой призналась королева, — ну ничего же страшного не случилось… ну поигрались чуть-чуть, ну может немного излишне на первый раз… но не смертельно же! Спи! — склонилась и поцеловала в висок.
Дальнейшее их внимание было направлено только друг на друга — сплелись в крепких объятьях, о чем-то перешептываясь и напрочь позабыв о том, что кто-то еще в мире есть кроме них двоих.
Десмера прикрыла глаза, так и не найдя в себе сил даже приподняться и прикрыться чем-то, так и выключилась, распластавшись обнаженным телом по растерзанной постели.
Свечи оплывали восковыми слезами и почти умирали, догорая, когда она открыла глаза, сколько прошло времени сказать не могла, но за окнами все еще было темно, хотя уже начинали угадываться первые признаки приближающегося рассвета. Первое, что Десмера почувствовала — боль, разливающаяся по всему телу и расцветающая разными оттенками. Болело все тело, ныло, кричало буквально каждой клеточкой, протестовало против любого, самого мелкого движения. Следы безумной дикой ночи пылали снаружи и внутри, обещая через несколько часов раскрыться уже в полную силу синяками, ссадинами и кровоподтеками, а еще конечно же порезами, царапинами, отпечатками укусов и чрезмерно страстных поцелуев и всех несдержанных бесчисленных движений внутри нее. Десмера подумала с ужасом, что наверное ей придется ближайшие недели укутываться в самые закрытые платья. Второй мыслью пришел запоздалый вопрос — что это вообще было и как она подобное допустила? Почему позволила творить с собой то, что и не каждая шлюха в борделе позволит? Ее словно опоили чем-то или заколдовали — иного объяснения она не находила, настолько диким казалось сейчас все случившееся. Ну не могла она сама и добровольно на все это согласиться… только ведь она согласилась. И сама, своей волей, с головой в этот омут рухнула, потому что не будь на то ее желания и согласия — они бы ее не втащили в свою постель, почему-то в том она была железно убеждена.
Десмера отмахнулась от назойливых мыслей о своей, как ни крути, испорченности, которая непонятно откуда в ней взялась и вот так внезапно расцвела буйным цветом, потому что мысли эти были ей до крайности неприятны, они обнажали нечто такое в ней самой, что признавать не хотелось, потому все неугодные мысли были изгнаны прочь. Она приподнялась, превозмогая тянущую боль, осмотрелась и поняла, что она одна, а вот в соседней комнате явно что-то происходило, судя по звукам оттуда доносящимся. Она не собиралась туда идти, не было в ней такого желания и интереса не было, пока не раздались оттуда звон, грохот, стук, лязг и сразу за ними — громкий женский вскрик. Тогда Десмера поднялась и на цыпочках прокралась в полумраке к двойным резным дверям, они хоть и были закрыты, но резьба делала эту преграду между комнатами номинальной, потому что сквозь вырезанные искусно цветы и листья было все прекрасно слышно — протяжные стоны, негромкие вскрики и характерные шлепки влажных разгоряченных тел. Когда она подкралась к резным дверям и заглянула в прогал из двух изогнутых листьев, то узрела картину совсем не удивительную и вполне даже ожидаемую — жуткий беспорядок из рассыпанных по полу предметов, сметенных видимо одним широким и сильным взмахом со стола, а на столе выгибающееся тело Дейнерис, конечно же в объятиях Герольда. Прикрытые глаза, стоны, блестящие от пота тела, отливающие золотистым в ярком пламени свечей — все тоже вполне ожидаемо. Влажные волосы змеились по их коже почти одинаковыми серебряными росчерками прядей. И еще была кровь. Опять. На это раз по груди, рукам и плечам Герольда была рассыпана сеть мелких тонких порезов, словно чья-то рука быстро-быстро пробежалась самым кончиком кинжала расчерчивая едва ощутимыми царапинами… что ж за зацикленность у них такая на крови? Откуда вообще могло взяться странное это умопомрачение, только им двоим сладкое и понятное…?
Десмера продолжала смотреть во все глаза — они были другими совсем сейчас, не такими как до этого — с ней, и глядя на них, да что уж там, откровенно подсматривая за ними, Десмера наконец явственно увидела, что же с ними было не так — у них почти не было эмоций, когда она была с ними, все ими переживаемое сводилось к банальному телесному и не затрагивало почти души, разве что самые низменные струны. Играли, кривлялись, шутили, наслаждались вкусной добычей, попавшей им в руки. Сейчас же они просто занимались любовью, растворившись целиком в моменте настоящего. Они же любят друг друга, поняла Десмера, любят так сильно, что надышаться и наглядеться друг на друга не могут, они же суть и смысл бытия друг для друга и никто им в целом мире не нужен и неинтересен по большому счету… тогда зачем им все эти игры с кем-то третьим? Вопрос без ответа.
Надо было наверное уйти, лечь обратно в кровать и постараться уснуть, потому что это явно не для ее глаз зрелище, как и вообще ни для чьих, но Десмера прилипла к этой проклятой прорези в двери и никак не могла отвести от них взгляд. Дейнерис изогнулась совсем уж немыслимо, казалось, что надломится сейчас в пояснице, захлебнулась в хриплом срывающемся крике и руки ее беспорядочно забились, отталкивая его и что-то шепча, словно в бреду, неразборчивое. Он среагировал почти сразу — замер, последний раз с силой толкнувшись в нее, вызвав этим движением почти беззвучный крик и широко распахнутые глаза — и вышел из нее, тяжело дыша, пошатываясь и отступил на шаг. Она медленно тряхнула головой, словно сбивая тень наваждения, начала сползать со стола, потянувшись к нему в зримом мире лишь телом, а в незримом — всей своей сущностью, что-то тихо шептала, почти падала, словно сил совсем лишилась. Из всего потока ее шелестящего шепота до слуха Десмеры долетело только почти умоляющее «нет, позволь мне». Она прильнула к нему и поскользила вниз по его телу, размазывая руками и губами тонкие потеки крови, попутно слизывая их — он же совсем низко опустил голову, а руки завел наверх, переплетая пальцы крепко на затылке, давая ей полную свободу действий, а она все скользила и скользила вниз по нему, пока не уперлась лбом в рельефный панцирь пресса, а губами в головку возбужденного члена. В этот момент Десмера поняла, что про увиденное никому и никогда не расскажет даже под пыткой, потому что Дейнерис ее из мертвых поднимет, если потребуется, и снова убьет, уже сама, сделав это самым жутким способом из всех возможных. Потому что никто и никогда не должен видеть королеву на коленях, пусть даже и перед любимым и знать даже о том никто не должен. Но как же она его ласкала! Десмера зажала себе рот ладонью, заглушая непроизвольный возглас она и сама не знала толком что выражающий… губы Дейнерис обхватывали так нежно, так сладко ласкали его возбужденную плоть, вытаскивая из него целый поток несдержанных стонов и вывели наконец видимо на самую острую грань, откуда он сорвался и бессильно почти покачнулся вперед, хватаясь руками за край стола. Дейнерис же окончательно видимо обессилев начала сползать совсем, еще немного и расстелилась бы у него под ногами — он не дал ей это сделать, склонился, поймал, подтянул к себе и приник к ней поцелуем, слизывая и сцеловывая с ее губ потеки своего же жемчужно поблескивающего семени. Когда поцелуй прервался, подхватил на руки — так осторожно и бережно, что дыхание перехватывало, казалось такая острая пронзительная нежность просто невозможна, но вот она — прямо перед глазами была. Дейнерис доверчиво прижалась к нему, голову на плечо ему откинула — трогательно беззащитная и такая настоящая и живая в эти моменты. Чуть пошатнувшись, потому как видимо даже его железная выдержка иногда давал сбой, Герольд медленно покинул комнату, унося ее в сторону купальни…
Десмера смотрела им вслед сквозь резные двери и чувствовала, что вот прямо сейчас, в этот самый момент лишилась сердца, влюбилась смертельно и навсегда — в нее. В Дейнерис. О том, что это дико, странно, непонятно, неестественно даже — она не думала, не в состоянии была. Да и не имело все это никакого смысла, потому что какая разница, когда сердце уже бьется в руках королевы, которая о том и не подозревает даже?
— Потом. Я подумаю обо всем потом, потому что сейчас я просто с ума сойду, — проговорила она самой себе негромко и так же на цыпочках прокралась обратно, упала на кровать, закуталась в простыню, замоталась как в кокон и почти сразу уснула.

Мальчик был совсем еще маленький, не старше пяти лет. Большеглазый, симпатичный и очень напуганный. Детские ручки цеплялись за ее платье, в зеленых глазах дрожал панический животный ужас.
— Бежим! Пожалуйста, бежим отсюда! — умолял ее детский дрожащий голосок. — Это злое место, давай уйдем! Давай уйдем прямо сейчас! Я не хочу! — выкрикнул чуть не плача и совсем тихо прошептал: — Не отдавай меня… пожалуйста…
— Не отдам! — пообещала Десмера, почему-то испытывая необъяснимое желание защитить.
Ухватила ребенка за ручку и они пошли по длинному извилистому коридору, который казался бесконечным. И ни единого поворота или двери, лишь грубо обтесанный камень со всех сторон, неровный пол, невнятный зеленоватый свет откуда-то с потолка и тягостное ощущение приближающейся опасности. Невольно она ускорила шаг, после и вовсе перешла на бег, словно в спину кто-то подталкивал. Ребенок за ней не поспевал и она остановилась.
— Давай я тебя на руки возьму? — стараясь не сильно дрожать голосом, проговорила. — Так быстрее будет.
Мальчик кивнул, тараща на нее глазищи и когда она его подхватила, сразу обвил руками ее шею доверчиво. Десмера побежала, подгоняемая в спину все тем же страхом, который разрастался в ней с каждым мгновением. Где-то далеко позади нарастал неясный шум, нагонял, приближался, множился и наконец малыш на ее руках шепнул обреченно над ухом у нее:
— Мы не успели. Она здесь.
Десмера заметалась в панике пытаясь найти выход, которого не было. Обернулась назад, встречая неведомую опасность и застыла, оцепенела в немом ужасе — на них несся поток ревущего алого почти пламени. Десмера инстинктивно присела, прижала к себе ребенка, зажмурилась, готовясь принять неизбежное…
Воющая стихия скрылась в каменных глубинах, а Десмера поняла, что осталась невредима, платье тоже было целым и кончики волос даже не опалило.
Руки только были вымазаны в густой жирной саже и присыпаны пеплом, а на неровных острых камнях под ногами — обгорелые детские кости.
Десмера закричала, прижимая ладони к щекам и пачкая лицо угольной чернотой. Крик ее пролетел под мертвыми сводами, наполняя каменный лабиринт отчаянием и бессилием.

Глаза открылись. Непонимающе обвели пространство вокруг, ничего не видя поначалу. Потом зрачки уловили яркий солнечный свет, заливающий приятным теплом комнату. Сон, просто кошмарный сон.
Десмера почувствовала на себе пристальный взгляд, словно прошивающий ее насквозь, перевела глаза туда, где был источник этого взгляда и вздрогнула — Искорка. Это дивное золотоволосое дитя, привезенное королевой из Эссоса, ее приемная дочь. Сидела на самом краешке кровати и смотрела неотрывно, похожая на чудесную творение, вышедшее из рук гениального кукольника. Как всегда одета в пышное платье, правда сегодня вся ее воздушная нежность была черного цвета — редкое явление, обычно Дейнерис наряжала ее во все цветное, мерцающее, переливающееся. Правда и в черном Искорка выглядела все той же волшебной очаровательной куклой, разве что чуть более строгой чем обычно. Десмера укорила себя за свой страх — нашла кого бояться! Всего лишь ребенок, прибежала искать королеву, а тут вместо нее другая женщина — вот и уставилась в удивлении, сама наверное испугавшись. Десмера улыбнулась.
— Ты чего тут, детка? Ищешь свою мать? Ее здесь нет.
— Нет, — прозвенела девочка, тряхнув кудряшками, — я знаю где она. Я к тебе пришла. Больно? Почти везде? — пытливо заглядывая в глаза спросила она.
— Откуда ты… — начала было Десмера, но вспомнила вовремя, как странное это дитя на ее глазах царапины от розовых шипов Герольду с предплечья смахнула небрежно, лишь погладив легонько ладошкой. — Больно, — подтвердила она.
Больше девочка ничего не сказала, взмахнула ресницами и прикрыла глаза, потянула к ней руки, обвитые тонкими золотистыми цепочками хитрого плетения, которые в свою очередь были унизаны крохотными подвесками, изображавшими разных зверей и птиц. Ничего больше и не было — никаких зрелищных трюков и фокусов, которые неизменно сопутствовали каждому шарлатану, приписывающему себе владение магией — эта девочка и правда ей владела и в трюках не нуждалась, потому и не происходило вообще ничего, а боль меж тем отступала постепенно, все повреждения затягивались, следы прошедшей ночи стирались бесследно, один за другим, пока не стерлось все.
Искорка распахнула глаза и внимательно посмотрела, все тем же застывшим кукольным взглядом. Десмера хотела поблагодарить, но тоже вовремя вспомнила, что почему-то этого делать было нельзя и лишь улыбнулась, чуть склоняя голову.
— Малыш, давай ты сейчас выйдешь на время, мне нужно одеться, — заговорила она снова, — а после я отведу тебя к королеве.
— Нет, — снова тряхнула Искорка золотом волос. — Нам к ней сейчас не надо. Я не закончила.
— Не закончила… что? — неуверенно уточнила Десмера, она всегда немного терялась с этим ребенком, слишком уж она была необычной, такими дети обычно не бывают, но Искорка была ребенком Дейнерис, пусть и приемным и это объясняло если не все, то многое.
— Я пришла спеть колыбельную твоему ребеночку, — внезапно выдала Искорка невозмутимым голоском.
Десмера почти вскрикнула, так неожиданны были слова девочки. Конечно взяла себя в руки, соображая, что скорее всего ребенок что-то услышал из разговоров Дейнерис и Герольда, конечно же сегодняшних утренних, а может быть и сказали даже ей, что у леди будет малыш. Десмера же себя сама сейчас накручивает и нагоняет страх, после кошмарного сна.
— Ему пока не нужны колыбельные, милая, он еще не родился, — улыбнулась она.
— О, нет! Как раз сейчас и надо петь колыбельную! — взмахнула своими ресничищами Искорка. — А после уж поздно будет.
— Маленькая, давай мы… — начала было Десмера.
— Давай я просто спою! — проговорила Искорка и удивительно похоже на Дейнерис сощурила глаза, явно ее копируя. — Это же не страшно… всего лишь колыбельная.
Обвитые золотом ручки потянулись к Десмере, девочка прильнула к ней, укладывая голову на живот и запела — Десмера растерянно ждала. Ну не вырываться же ей из рук маленькой девочки! Смешна и сама мысль о таком.
У Искорки был удивительно красивый голосок, мелодичный, мягкий, с красивыми серебристыми переливами на высоких нотах. Язык колыбельной был Десмере незнаком, а сама колыбельная была печальной и гипнотической какой-то, обволакивала и почти что в транс погружала, наверное и должны колыбельные такими быть, ведь их цель не развеселить, а успокоить и усыпить.
Пение смолкло. Искорка поднялась и громадные глаза ее, в обрамлении пушистых ресниц, заинтересованно посмотрели на Десмеру. Она словно чего-то ждала. Будто наблюдала. Десмера, которую чуть в сон не сморило от ее колыбельной, не знала что и сказать и тоже молча смотрела на девочку, подмечая невольно детали — цвет глаз определить невозможно, в ее радужке словно бы для всех существующих цветов и оттенков глаз нашлось место, все цвета сразу и одновременно полное отсутствие цвета. Искорка была красива настолько, что казалась местами нереальной, несуществующей, плодом воображения, восхитительной грезой… интересно, какой она станет когда вырастет? Будет такая же поражающая в самое сердце красотой женщина или вся невыразимая прелесть останется в детстве?
Из размышлений ее выдернул голосок Искорки:
— Сейчас начнется. Потерпи. Это недолго, хоть и неприятно…
— Что? Ты о чем, малыш? — Десмера смотрела и не понимала.
Искорка же сорвалась с места и вылетела в соседнюю комнату, оттуда — в коридор и там громко зазвенел ее голос, усиленный каменным эхом:
— Мейстера! Скорее, скорее! Позовите мейстера! У миледи кровь! Ах, поторопитесь, прошу вас!
Что? Какая кровь? О чем она говорит…?
Десмера даже почти успела додумать свою вопросительную мысль.
Низ живота прорезало острой болью, словно вонзили кинжал и провернули. Горячее что-то разлилось под ней, выплеснувшись изнутри. Враз онемевшей рукой Десмера медленно, будто плыла в густом тумане и плохо видела очертания окружающих предметов, отодвинула одеяло, после так же медленно откинула простынь — на белом разливалось яркое алое, расплывалось и росло, каждый новый всплеск боли сопровождался выплеском крови. Неприятно влажно захлюпало, когда Десмера продираясь сквозь головокружение, поднялась, держась руками за низкие пузатые столбики по углам кровати. На пол сразу же выплеснулось красное и вместе с кровью выскользнули из нее какие-то жуткие сгустки, почти что черные, дрожащие как желе и плюхнули в лужу крови, разбрызгивая страшные капли. Боль не выпускала ее из крепкой хватки, заставляя сворачиваться и сгибаться. Она старалась не сорваться в крик, но боль была сильнее чем она и крики выплеснулись из ее рта, почти как кровь из лона.
Нежданная и непредвиденная проблема была решена. Десмера прощупывала саму себя на предмет чувств и находила лишь одно и оно ее ужасало, она пыталась от себя оттолкнуть это чувство, оно неправильным было, непростительным, так было нельзя и она не хотела быть вот этой вот ужасной девушкой, но это была она. И единственно доступное ей чувство было облегчение. Освобождение.
Надо было бы плакать наверное, но вместо слез из нее вырвался смех. Ох, как они все славно придумали! Ох, демоны! Ох, славные нечистые их души! И правду ведь сказали — не упрекнуть и словом. Действительно сами решили все, почти ни во что ее не вовлекая. Почти. Десмера мысленно им поаплодировала. Как по нотам все! Отвлекли, заиграли, втащили в бешеный вихрь эмоций и под шумок незаметно и изящно решили свою проблему.
Вбежал мейстер, за ним служанки, все они сразу запричитали, закудахтали что-то горестное, кажется переживая все вместе те самые чувства, которые вроде как полагались ей… пускай стенают, главное, чтобы не громко. Десмера прикрикнула на них на всех и как только они резво все перешли на полушепот, забыла о них.
Десмеру сейчас занимали вещи куда более важные — сияющий солнечный день заволакивался липкой паутиной тьмы, она тянула к ней свои щупальца, звала и на сей раз кажется дозвалась. И спасительной розы под рукой не оказалось, впрочем роза бы сейчас Десмере уже не помогла, да и не хотела она помощи, делая бесстрашно шаг во тьму, отдаваясь на волю ее убаюкивающей бархатной мягкости и впуская ее в себя, смешиваясь с ней наконец вполне осознанно и добровольно.
Безусловная вера, о которой уже не раз говорилось, себя оправдала полностью — все действительно было хорошо. Как она и обещала.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2020-10-16 05:44:54)

+3

111

ура, продолжение, да еще какое - уухх!
Но сложилось ощущение, что где-то за кадром осталась возгонка Джона до такого бешеного дарк-чудовища похлеще Дрогона. Когда (и главное - как?) успела образоваться такая разница между Джоном в этой главе и его предпоследним появлением?

Отредактировано пани Ада (2020-10-16 14:47:55)

+1

112

24107,46 написал(а):

Но сложилось ощущение, что где-то за кадром осталась возгонка Джона до такого бешеного дарк-чудовища похлеще Дрогона. Когда (и главное - как?) успела образоваться такая разница между Джоном в этой главе и его предпоследним появлением?

Ловушка восприятия через ПОВы)) Мы до этого Джона видим из его головы почти все время, а тут вот глазами Десмеры. Боится она его, а у страха как известно глаза велики, а Дени намеренно краски сгущает. Хотя она и правда наверное его на все считает способным и у нее есть к тому причины...
Ну и сама Десмера тоже на него влияет не лучшим образом, про них еще будет в дальнейшем, тут как говорится: если вам кажется, что все по Фрейду - то вам не кажется))

+1

113

24098,37 написал(а):

В общем — отринь моральные нормы всяк это читающий))

вот уж точно! но для меня испытанием для морали стал не секс, а последующий за ним...хм... аборт? спровоцированный выкидыш? не знаю, как корректней это назвать. не думала, что Дени может пойти на такое.
а как подобное вмешательство может отразиться на организме? будет ли отец Десмеры доволен, что его единственная наследница, возможно, отныне бесплодна? и как сама Десмера с этим смириться? с ума ли не сойдет?

+1

114

24543,7 написал(а):

вот уж точно! но для меня испытанием для морали стал не секс, а последующий за ним...хм... аборт? спровоцированный выкидыш? не знаю, как корректней это назвать. не думала, что Дени может пойти на такое.

Дени, какой мы ее знали до воскрешения конечно так никогда бы не сделала, но смерть сильно меняет людей(( Ну и ее карманный демон Герольд, который всегда и во всем поддерживает тоже не способствует зарождению сомнений о правильности тех или иных поступков.
Вообще Дени и Бран тут по сути отработали за дьявола, каждый в своем временном отрезке, благополучно  помогли рухнуть девочке на темную сторону.

24543,7 написал(а):

а как подобное вмешательство может отразиться на организме? будет ли отец Десмеры доволен, что его единственная наследница, возможно, отныне бесплодна? и как сама Десмера с этим смириться? с ума ли не сойдет?

Как раз, чтобы бесплодной не оставить и задействовали магию Искорки, так что все с ней норм в плане физического здоровья))
А сама Десмера... куда она собсно денется? Она и не хотела этого ребенка, смирилась просто. Она вообще удивительно сильная девушка, столько всего прошла и пережила и это переживет. Ей уготована важная роль в дальнейших событиях и для этого она нужна мне живая, здоровая, несломленная и в своем уме, так что переживет))

+2

115

ПОВ Брана. Я вдохнула жизнь в это полено, хоть и вытянул он из меня в процессе всю душу...)) smalimg

Глава 11. Допустимые жертвы

— Скажите, вы не намерены бросить игру?
— О, черт с ней! Тотчас же брошу, только бы…
— Только бы теперь отыграться? Так я и думал.
Ф.М. Достоевский «Игрок»

Раскаленный солнечный диск изливал потоки красно-рыжего пламени, небесное полотно впитывало в себя закатный свет, утрачивало холодный лазурный цвет, наливалось и расцветало жаркими красками. Низкие перьевые облака застыли в жуткой иллюзии движения, казалось, что по небесной глади вот-вот пробежит рябь, будто по воде, тронутой прикосновением ветра. Страшный был вечер. Все было пропитано предчувствием подкрадывающейся беды, пока еще неясной, смутной. Неизменные стаи птиц, вопреки своему обыкновению, не кружили над столицей плавно и неспешно, а попрятались по укромным углам, забились в темные щели и даже звуков не издавали. Тишина угнетала и резала душу страхом похлеще любого крика.
Люди невольно поднимали глаза к небу, застывали на миг, получали свою порцию тревожного предчувствия, после вздрагивали, втягивали голову в плечи и ускоряли шаг, спеша как можно скорее очутиться под крышей, спрятаться, затаиться и вероятно остаться незамеченными. Если повезет. Если грядущая беда вообще предполагала саму вероятность, что хоть кто-то уйдет целым и нетронутым.
Постепенно тревога приползла к порогу Красного замка, проникла за его стены и растеклась едкой отравой по разветвлениям коридоров, по пути налипая на всех — кроме одного. Короля это неясное и незримое словно бы обтекало, старалось обойти стороной и не задеть. Ровная молочная белизна затягивала и обездвиживала обычно живые и теплые темно-карие глаза. Тонкие высохшие пальцы судорожно вцепились в край бархатного одеяния, тискали и комкали плотную ткань, расшитую ветвистым узором — серебром по темно-синему. Король был не здесь, не слышал гнетущей тишины, не улавливал общей обеспокоенности, не видел жуткого неба за окнами — совсем иная картина разворачивалась перед его взором.

Темнота вокруг Драконьего Камня разбивается на тысячи осколков от столкновения с жарким пламенем. Корабли, поджидавшие в засаде, ярко полыхают, охотно отдавались во власть пожирающего их огня. Воздух наполнен драконьим ревом, криками и звоном стали.
Дрогон возвышается черно-красной живой скалой позади своей матери. В темном небе кружит на бронзово-зеленых крыльях Рейгаль. Аметистовые глаза королевы бесстрастно изучают брошенного перед ней на колени мужчину. Пленник хохочет ей в лицо, сплевывает сквозь разбитые губы сгустки темной крови. Жаркий воздух прорезает тихий нежный голос с металлическим оттенком и пленник замолкает, зачарованно глядя в лицо своей смерти.
— Я отдала бы вас пламени Дрогона, хотя видят боги — чистой смерти вы не достойны, но я скована обещанием, поэтому… — голос возвысился, зазвенел громче, тверже, решительнее. — Эурон Грейджой, я, Дейнерис из дома Таргариен, первая этого имени, королева андалов, ройнаров и первых людей приговариваю вас к смерти. Лорд Грейджой! Исполните королевскую волю.
Меч с тихим зловещим шорохом выскальзывает из ножен. Ни один мускул не дрогнул на лице Теона, лишь бледные губы шевельнулись, отдавая короткую команду на ломаном валирийском.
Глаза дяди и племянника встречаются.
— За моего отца, — едва слышно шепчет Теон.
В гладкой отполированной поверхности клинка отражаются сполохи костров. Хватило одного уверенного взмаха. Голова катится по песку и камням, в глазах навечно застыли удивление и странное смирение с неизбежным. И ни капли страха. Смерть Эурона Грейджоя быстрая и чистая.
Коленопреклоненная фигура Теона замирает перед Дейнерис.
— Поднимитесь, милорд, — на ее губах едва уловимый намек на улыбку.
Теон послушно поднимается и их глаза встречаются.
— Спасибо, — шепчет так тихо, что слышит его только она.
Королева ничего не отвечает, а ее рука находит ладонь Теона и вкладывает в нее крошечный предмет. Теон разжимает пальцы и опускает глаза — на его ладони лежит серебряный колокольчик. Он поднимает непонимающий взгляд на королеву.
— Помнишь, о чем мы говорили в Миэрине? О традициях дотракийцев?
— Я помню, ваша милость, но я… это ведь вы все сделали и… — Теон запинается и пожимает плечами, не найдя более слов.
— Не умаляй тобой сделанного и не преувеличивай сделанного мной, — улыбается Дейнерис, — я всего лишь следовала твоему плану. Эта победа принадлежит тебе, Теон из дома Грейджоев. Страшно представить какой трагедией все тут могло бы закончиться без тебя.

Глаза на миг стали карими, Бран жадно и поспешно втянул глоток воздуха, чуть закашлялся, дернулся было вперед, но не успел ничего — его накрыло вторым видением.

Джон и Теон застыли в тронном зале Драконьего Камня, темные глаза Джона полыхают, а лицо похоже на застывшую гипсовую маску. Теон же смотрит спокойно и улыбается.
— Не повторяй моих ошибок. Ты — Старк. И ты — Таргариен. Не надо выбирать.
— Смешно, — лицо Джона наконец оживает, с него слетает дикая застывшая напряженность, — возвращаешь мне мои же слова. И даже место то же самое.
— Ну кто-то же должен тебя образумить. Иди к ней, Джон, она ждет. О тебе только и говорит, пришлось рассказать все, что помню из нашего детства, так что вероятно ты скоро захочешь меня убить, — Теон задорно подмигивает и сверкает улыбкой.
Глаза Джона теплеют, он держит лицо, упорно не давая себе рассмеяться, надолго правда его не хватает и он взрывается громким смехом, который подхватывает Теон.

— Ну и зачем мне это все? — холодно вопросил король в пустоту, едва сбросив с себя путы. — Мне это не нужно и не интересно. Убери это. Меня это не трогает ни капли, сколько раз повторять можно?
Конечно же никакого ответа он не получил. Он его и не ожидал. Устало прикрыл глаза, готовясь к неизменному и неумолимому продолжению, смиряясь с привычной пыткой. Ни сбежать, ни перебороть, ни как-то отменить терзающие его видения несбывшегося прошлого он не мог. Это плата. Или наказание. Может быть проклятие. Или просто такая вот дурная шутка незримых сущностей, что древнее мира и чей ход мыслей непостижим для людей, даже для таких как он. А вот она их наверное понимает, не к месту совершенно мелькнула досадливая мысль, правда мысль эта не успела получить никакого развития, потому что его захлестнуло с головой новым видением, которое в отличие от прежних двух пробило броню безразличия и царапнуло неприятно по сердцу.

Двойное кольцо крепких объятий наконец размыкается и Яра Грейджой обретает свободу. Теон и Дейнерис, которые вопреки всем обычаям и правилам этикета, чуть не задушили ее на радостях, переглядываются и замирают в нетерпеливом ожидании.
Яра оборачивается и по ее знаку на палубу корабля выходит совсем некрасивая девушка в простой, но добротно скроенной одежде, она ведет за руку мальчика, похожего на Теона как две капли воды. Девушка застенчиво улыбается и не знает куда девать глаза, а нечаянно встретившись взглядом с королевой, замирает и кажется даже не дышит, после и вовсе прячется за спиной Яры. Мальчик же наоборот не выказывая и капли стеснения, смотрит зачарованно на серебряные локоны королевы, после переводит взгляд на Теона, смотрит с интересом и оборачивается на Яру, расплываясь совсем уж сияющей и до невозможности обворожительной улыбкой в ответ на ее ободряющий кивок.
— Ну знакомься, брат, — улыбается Яра, — твой сын — Бейлон. Это имя ему дала мать, — объясняет она.
— Я думала тебе будет приятно, что наш сын носит имя твоего отца, — шепчет его мать из-за плеча Яры, наконец обретя голос.
— Мне приятно, — глаза Теона блестят, в них собираются слезы, он смотрит на Дейнерис вопросительно и почти умоляюще.
— Ты еще спрашиваешь? — удивленно вскидывает она бровь на невысказанное. — Первым же королевским указом!
Мальчик взлетает высоко, подхваченный на руки Теоном. Над водой разносится громкий ликующий голос:
— Сын! Мой сын! Бейлон Грейджой!

— Он заслужил! Он искупил свою вину! Это было правильно! Справедливо! — отчаянно выкрикнул Бран чуть не плача, как только картинка схлопнулась. — Правильно, правильно, правильно, — зашептал дрожащим голосом, словно самого себя убедить пытался, — он совершил зло, он предал, он должен был искупить содеянное и он искупил.
Искупил он все содеянное гораздо раньше. Многократно. Искупил так, что на десять сплошь греховных жизней хватило бы и еще осталось. Все долги были с лихвой выплачены и требовать еще что-то сверх того было не просто жестоким или несправедливым, а являло собой зло в чистом виде. Ему не надо было умирать, он заслужил покой и мир. Заслужил взять на руки сына, заслужил кусочек счастья…
— Нет! — выкрикнул Бран самому себе, прерывая поток своих же, неуместных нынче, мыслей и упрямо проговорил: — Он был виноват. Он должен был заплатить за содеянное и он заплатил.
Самовнушение его было прервано. Новое видение, Бран принял его, как и прежнее, спокойно и смиренно, насколько это вообще было возможно. Потому что если противиться однозначно будет хуже, тяжелее и после в себя приходить придется дольше обычного. Ему это уже не в новинку, все привычно и знакомо, они никогда не приходят в малом количестве и если уж начали, то не отпустят, пока не измотают всю душу, пока его всего не выжмут до полного истощения.

Огромная площадь заполнена так, что и яблоку упасть негде — ровные неподвижные ряды безупречных стоят в безмолвии, сжимают копья и смотрят перед собой, на лицах нет и тени улыбки; дальше топчут копытами коней пепел, снег и кровь дотракийцы, эти как всегда в движении, темные глаза их сверкают, косы змеями извиваются за спинами и позвякивают грозно колокольчиками; за ними расположились северяне — хохочут, громко восклицают, хлопают друг друга по плечам.
Все они как один поднимают головы к небу, когда раздается грозный крик дракона и над ними пролетает величественный Дрогон. Взревели все разом восторженно, приветствуя дракона и его сереброволосую всадницу, взметнулись вверх руки с мечами, копьями и аракхами. Волна приветствий немного стихает и взрывается с новой силой, когда в небе появляется Рейгаль, всадник его, усмехнувшись едва заметно, заставляет дракона выдохнуть струю пламени в воздух, чем вызывает дополнительный взрыв восторженного рева. Королева, глядя на это, изо всех сил держит серьезное лицо и улыбки себе не позволяет, зато шепчет только ей одной слышное «позер!». В голосе ее сквозит легкое раздражение, но аметистовые глаза глядят с нежностью.
А потом они стоят рядом и говорят — долго и проникновенно, на всех языках, которые знают, говорят о мире, о справедливости, о природе зла, о равновесии и о том, что любое зло возможно победить только сплотившись как единое целое. Кричат, срывая голоса, горят и пылают от переизбытка чувств и получают отклик — живой и страстный, получают сердца и души, стоящих перед ними, вот в этот самый момент закладывая основу своей армии, с которой пройдут через весь мир.
— Вместе! — выкрикивают они и голоса их сливаются в один.
— Вместе! Вместе! Вместе! — повторяют за ними тысячи голосов.
Руки их взлетают вверх, крепко сплетенные между собой, так, что не разомкнуть. Перед ними беснуются в восторженном экстазе люди. За ними раскрывают крылья и грозно ревут драконы. Черно-красное знамя трепещет над ними. Друг на друга они не смотрят — только вперед.

— Как трогательно! — язвительно прошипел он, как только его отпустило. — И вот ради этого я должен был?! Да с чего бы вдруг? Чтобы что?! Чтобы они весь мир на колени поставили? Великая империя драконов! Непобедимые легионы под тенью их крыльев! Бесстрашные воины, что идут за двумя безумцами! Реки крови и горы мертвецов — вот цена их мира. Мира в котором место людей лишь у подножия их трона. Ниц лежать! И головы не сметь поднять! Рассыпаться пылью и прахом перед величием драконов!
Не обязательно конечно именно так, но какой соблазн! И самое страшное и непоправимое ведь уже случилось — Джон успел глотнуть пьянящей неукротимой силы, распробовал уже ощущение крыльев и неба и крошечного, почти игрушечного и от того незначительного, мира внизу, а значит сам был отравлен и не мог более сдерживать ее. Они были предоставлены самим себе и никого над ними не было, кроме них самих — разве можно было позволить им, таким, преисполненным уверенности в своей правоте и избранности, ослепленным страстью друг к другу и повенчанным навсегда пламенем и кровью, выйти в мир? Конечно такого допускать было нельзя и Бран сделал необходимое.
Новое видение влетело в его разум так резко и нарочито неосторожно, что он ощутил вполне реальный удар по затылку.

Двое стоят в пустом и гулком зале, смотрят на трон своих предков и никак не могут ни на что решиться. Наконец Джон мягко приобнимает ее за талию, тянет к себе поближе, шепчет тихонько:
— Как-нибудь усядемся.
— Я тоже так думаю, — немедленно отзывается Дейнерис и смотрит счастливыми сияющими глазами.
— Давай, иди уже, — подталкивает ее Джон в сторону трона.
Она медлит и смотрит почти беспомощно, он настаивает на своем, говорит о том, что она столько к этому шла и вот теперь цель достигнута и надо сделать последний к ней шаг, чтобы после идти к новой цели и новому трону, который они создадут уже вместе. Слова Джона стряхивают с нее неуверенность и она идет к трону. Садится медленно-медленно, словно погружается в ледяную воду и наконец замирает, прекрасная и величественная. Ее ресницы дрожат, в глазах стоят слезы — так сильно ее переполняют чувства. Джон делает несколько шагов и преклоняет колено, повторяет слова клятвы. Она все-таки не удерживается и по щекам скатывается пара крупных слезинок.
— Ну и как сидится? — искрящийся лукавым весельем голос Джона разбивает торжественность момента, а слез ее он как бы и не замечает вовсе.
— Жестко, — отвечает она, смахивая слезинки и они оба смеются.
— Ну и слезай тогда, успеешь еще насидеться, — Джон хватает ее за руки, стягивает с трона, увлекает за собой и она послушно сбегает за ним по ступеням вниз.
— Я слышал здесь были черепа драконов, — Джон весь преисполнен мальчишеского какого-то совершенно задора.
— Были, — подтверждает Дейнерис, — но узурпатор… Роберт приказал их убрать отсюда. Кажется они в подвале.
— Пойдем посмотрим на них, — мгновенно загорается Джон, — где здесь подвалы?
— А я знаю! Я как и ты впервые здесь! — восклицает Дейнерис.
— Тоже мне Таргариены! — раздается звонкий насмешливый голосок за их спинами. — И как только к трону-то дорогу отыскали!
Они вскрикивают от неожиданности, Дейнерис вздрагивает и замирает, а Джон механическим безотчетным жестом задвигает ее себе за спину, рука его сама собой ложится на рукоять меча, он разворачивается лицом к неожиданной опасности и почти сразу выдыхает, осознав, что перед ними всего лишь Арья.
— Как же тихо ты подкрадываешься, — шутливо упрекает он Арью, — как ты сюда пробралась вообще?
— Леди Старк, вы напугали нас, — Дейнерис делает шаг ей навстречу.
— Прошу простить меня, — Арья слегка склоняет голову, — я не нарочно.
Некоторое время они молчат, Арья прошивает глазами Джона, он в ответ тоже вперивает в нее немигающий взгляд. В ее глазах висит немой вопрос — зачем? В глубине его глаз вспыхивают недобрые огоньки, он словно приказывает ей безмолвно не сметь даже и заикнуться о том, что они сделали или, не приведи боги, высказать мнение или оценку произошедшего.
Дейнерис загадочно молчит и делает вид, что ничего странного сейчас рядом с ней не происходит и уж тем более никоим образом ее саму не касается.
— Ну так что? Отвести вас к черепам драконов? — вопрошает Арья так, будто не было сейчас между ними опасного молчаливого диалога.
Выбирает Джона и вместе с ним по умолчанию — Дейнерис. Сдается. Ничего удивительного — она может долго сомневаться, но в итоге всегда выберет его. Она всегда его выбирает.
— А ты откуда знаешь где они? — округляет Джон глаза в удивлении, тоже предпочитая оставит молчаливый диалог в прошлом и никогда к нему более не возвращаться.
— Я тут вообще-то жила, дорогой брат!
— Санса тоже жила, но я готов поспорить на что угодно — она не знает как пройти в подвалы с драконьими черепами.
— Ну так Санса у нас леди, она уроки танцев не посещала, кошек не ловила, откуда ей знать такие вещи?
— Каких кошек?! Арья! Перестань мне голову морочить! — Джон уже прямо кипит весь от этого дурацкого, как ему кажется, разговора.
— Вернемся к драконам, — дипломатично вклинивается между ними Дейнерис.
— Я вас отведу, но с одним условием, — хитро щурит глаза Арья.
— Арья! — возвышает голос Джон.
— Что? — невозмутимо отзывается она. — Всего одно маленькое условие. Небольшая сделка.
— Что за условие? — деловито интересуется Дейнерис.
— Кто-то из вас двоих возьмет меня с собой полетать на драконе, — выпаливает Арья и выглядит при этом абсолютным ребенком.
— Договорились! — громко и радостно провозглашает Дейнерис и добавляет дружелюбно: — Хотя вам, леди Старк, я бы и так не отказала — стоило лишь попросить.
— Просто Арья. И я не леди, — чуть подумав, произносит Арья.
— Как скажете… Арья, — соглашается Дейнерис. — Ну что ж идем на встречу с призраком Балериона Черного Ужаса!
— Идем! — Джон решительно подхватывает их обеих под руки и они покидают тронный зал.

Бран наконец выпутался из липкой паутины видений, продрался, проломился сквозь запутанный лабиринт, что каждый раз грозил затянуть его с концами и не выпустить уже никогда. Что-то говорить, кричать или шептать не было сил. Рот его хватал жадно воздух, руки в нетерпении разорвали шнуровку у ворота, распахнув одеяние в котором стало внезапно тесно и душно. Обезумевший взгляд беспорядочно и безостановочно бродил по комнате, вылетал за пределы стен замка и не видел ничего, словно он ослеп во всех возможных смыслах.
Сумеречную пустоту комнаты прорезал тихий вой, пронизанный тоскливой безысходностью. Пустота поглощала звук. Тусклый сумеречный свет вливался через узкие оконные проемы. Как только взгляд короля приобрел некую осмысленность он немедленно прощупал им стены и потолок, чуть прищурился, всматриваясь в некую точку в пространстве. С бледных искусанных губ сорвался тихий выдох как будто облегчения, а взгляд его метнулся вниз и замер, приковавшись к своим же коленям. В глубине зрачка разгоралась неумолимым пожарищем — боль. Руки неконтролируемо ударили сначала по подлокотникам кресла, а после по ногам, потом заколотили, замолотили сжатыми кулаками, тонкие пальцы впились в бесчувственную плоть, силясь ущипнуть побольнее себя самого — ничего. Он ничего не чувствовал. Он даже не помнил. Пытался выудить из памяти каково это — сделать шаг, ощутить тяжесть тела и упругость движения, поймать восхитительное покалывание может быть, если ступить босыми ногами на толстый ковер из шерсти — такой был у него рядом с кроватью постелен в детстве. Память ничего не могла предложить, ни единого телесного ощущения. Словно и не было никогда ловкого мальчика, что был шустрее белки и лазил по крышам, а всегда было вот это тело, пребывающее в омерзительном покое — тело без чувств, без возраста, без пола.
Плохо. Как же ему было плохо! Как хотелось разбить, расколотить на куски это никчемное тело! И получить то — из видений. Других видений, которые были одними из первых, а в душу запали сильнее всех прочих — там он был совсем обычным, а еще красивым, веселым и здоровым. Меч непринужденно плясал в его руках, девушки вились вокруг него и смотрели с обожанием, мир был полон чудес и тайн, все пути были открыты. Лето щурил умнющие глаза и всегда был рядом. Джон тоже там был, носил легкий меч из валирийской стали — другой какой-то меч, не Длинный Коготь, и корону с рубинами, меч свой он любил, а вот корону почему-то лишь терпел. И сестры были с ним и были счастливы и беззаботны. И она тоже была в том несбывшемся — протягивала ему руки и они кружились в танце, длинные серебряные косы хлестали его по плечам от слишком уж резких поворотов, а потом она взлетала высоко над полом на пару мгновений, как того и требовал танец, подхваченная его руками… так невыносимо легко было ему там все это проделать!
Бран сжал зубы и рванулся вперед всем своим бесполезным слабым телом, руки напряглись, упираясь в подлокотники кресла, так, что вены вздулись под кожей и чуть не лопались от чрезмерного усилия. Тело оторвалось от кресла, но чуда не случилось — он неловко и с неприятным стуком рухнул на пол.
Слабость, отвратительная ему, неприятная, ужасная беспомощность наваливалась сверху каменной плитой, придавливала к полу… нечеловеческим совершенно звериным ревом наполнилась комната, иссохшие тонкие руки заколотили отчаянно по полу, предательские злые слезы все-таки блеснули на ресницах… он этого всего не выбирал!!! Так за что же? Зачем? Не хотел, не мечтал, не просил, прекрасно без этой сомнительной привилегии бы обошелся. Его не спросили ведь даже и выбора не оставили, но после не забыли осудить и приговор вынести и теперь со всем тщанием его в исполнение приводят, забрасывая в его измученное сознание одну пытку за другой… но разве можно судить за отсутствие желания идти радостно на заклание? За попытку спасти?
Кого именно спасти он так и не сказал. Даже самому себе. Даже в мыслях. Не потому что не знал, а как раз совсем наоборот…

Двери распахнулись и пространство наполнилось топотом ног, охами, ахами, вздохами и несносными идиотическими вопросами и причитаниями. Бран смотрел на происходящее словно со стороны.
Слуги. Бриенна. Вездесущий Сэм по обыкновению возглавляющий всю эту взволнованную толпу. Поднимают, что-то говорят, руки Сэма ощупывают заботливо на предмет повреждений, а Брана пробивает на нервный смешок, который он не сдерживает даже. Сэм обеспокоенно смотрит. В губы тычется холодный край стеклянного бокала — опять он ему пихает капли какие-то! Ну сколько можно?! Миллион раз наверное уже сказал и судя по всему еще столько же придется…
Бран с силой хлестнул по руке своего мейстера и выбитый бокал брызнул осколками разбитого стекла и какими-то резко пахнущими каплями очередного настоя, отвара или что там за мерзопакость была.
— Сколько раз мне повторить, чтоб ты не совал мне всякую снотворную и успокаивающую дрянь?! — прошипел разгневанно, сверля глазами своего мейстера. — Я пока еще твой король! Изволь хоть иногда прислушиваться и выполнять!
Лицо Сэма застыло. Голову опустил. На щеки наплыли пунцовые тени. Кусает губы, чтоб не ответить резко. Собрался наконец, тихо проговорил:
— Простите, мой король. Больше не повторится. Я ошибочно предположил, что вы переволновались, когда упали по неосторожности… еще раз прошу меня простить.
Брану стало стыдно. Ведь действительно же искренне заботится и переживает душой. Да что уж там — один из немногих в его окружении, кому можно верить и от кого не прилетит ножа в спину. И порывы эти всегда от сердца идут и от желания как-то облегчить его, Брана, состояние. Король закрыл глаза и тихонько вздохнул.
— Оставьте меня все, — проговорил он, — кроме великого мейстера.
Так и смотрел в пол покорно, даже когда наедине остались глаз не поднял. Брану совсем тошно стало.
— Сэм, — позвал он негромко.
— Да, ваша милость, я слушаю, — ровно и бесцветно ответил ему Сэм.
— Ну зачем ты так, Сэм?! — воскликнул король. — Я тебя обидел. Ну извини меня, Сэм! Я не хотел, просто эти видения меня совсем измотали. И она еще со своей войной… а ведь обещала мир! Да, знаю, наивный идиот. Нельзя было верить, да я и не поверил, но надеялся… ведь всегда хочется надеяться на лучшее. Я срываюсь, потому что устал. Я так ужасно устал, Сэм! И мне так отчаянно нужен иногда друг! Ты прости, что тебе порой достается вот так…
Сэм вскинул на него испуганный взгляд, дослушал сбивчивые извинения и объяснения и затараторил в свою очередь, что он тоже виноват, что можно бы и запомнить, да и обижаться глупо — он же знает как тяжело приходится сейчас Брану, но у него тоже голова идет кругом и Лилли… тут Сэм замолчал, сглотнул и кажется с трудом удержал слезы.
Бран устало посмотрел на своего друга и заметил как глубоко залегли тени под его глазами, как страшно расчерчивает белки сеточка полопавшихся сосудов — не спит почти, весь в заботах и трудах, хорошо хоть аппетит не теряет, а то бы наверное уже ветром качало. Бран дернул уголком губ в невеселой улыбке и как можно более ласково проговорил:
— Шел бы ты отдохнуть, Сэм, а то мне смотреть на тебя страшно. Иди поспи, а за меня не тревожься — я справлюсь.
— Я к Лилли лучше пойду, — сразу отозвался Сэм.
— Ты к Лилли конечно зайди, проведай ее, но обещай мне, что после пойдешь и выспишься хорошенько. Ну не дело это, так себя вымучивать, — почти уговаривал его Бран.
— Я… да, хорошо, я высплюсь, — ну вот и славно, хотя бы не спорит, пусть даже и не согласен.
— За Лилли тоже не тревожься, — вот это надо было сказать, необходимо и Бран говорил, — я пока никак не могу понять, что с ней, но обещаю тебе — я найду. И пойму. И мы вернем ее обязательно и она будет прежней.
Сэм благодарно кивнул, сверкнув слезинками в уголках глаз. Ему это нужно услышать, важно, ему помогает и Бран говорит. Ведь не трудно сказать слова поддержки, если бы еще и выполнить сказанное было так же легко!
— Сэм, попроси там прислугу ко мне, я хочу лечь уже.
Кивает, улыбается, да-да, конечно, охотно разворачивается к дверям… Бран наблюдал за движениями и жестами Сэма будто через затуманенное стекло.
— И пусть Бриенна не приходит, — остановил его Бран в двух шагах от выхода, — она считает своим долгом помощь мне во всем и я ценю это безмерно и уважаю, но сейчас уведи ее отсюда… ненавязчиво, — Бран на последнем слове заговорщицки подмигнул Сэму.
— И как я ее уведу?! — вытаращил тот на него глаза в ответ недоуменно.
— Ну придумай! — развел Бран руки в стороны и широко улыбнулся. — Ты же умный! Так что я в тебя верю! Потому что они непременно в дверях чуть позже столкнутся и как обычно начнут пепелить друг друга взглядами, а то еще и пару колкостей отпустят… я не люблю на это смотреть. Мне неприятно.
— О, так вот в чем дело, — понятливо выдохнул Сэм и твердо пообещал, — сделаю!
— Спасибо, — искренне поблагодарил Бран и добавил строго, — не засиживайся там у Лилли, ты обещал мне, что отдохнешь.
На том Сэм его и покинул, а Бран остался ненадолго наедине со своими мыслями, которые в этот раз обратились к предмету беспокойства великого мейстера.
Лилли… ох, Лилли! Сколько же тяжких дум она ему принесла! Пустая совсем оболочка — Бран проник в нее без труда, не встретив даже самого минимального сопротивления, а внутри не нашел даже следа ее самой, он вообще ничего там не нашел кроме пустоты. Словно ее душу, всю ее личность и сущность извлекли и куда-то в иное вместилище пристроили и тут вопрос без ответа — временно ли?
Единственные слова, сказанные ею были обращены к Брану.
— Я — загадка. Отгадаешь — выиграешь шанс. Ну, а если нет — мне будет очень жаль, — так она пролепетала не своим совсем, каким-то притворно-детским голосочком, прозвучавшим жутковато и пробравшим неожиданно волной неприятных покалываний по позвоночнику.
После чего расхохоталась диким буйным смехом и уставившись остекленевшими вмиг глазами низко прохрипела:
— Конечно же ложь! Мне не будет жаль ни капли! Мне давно уже никого не жаль! Тебе не отгадать меня, глупый мальчик из некрасивого северного замка! А вот я тебя разберу на мелкие частички! Голову откушу тебе! Кровь вылакаю! Пожру твою слабую плоть! С косточками вместе схрупаю! Душу выпью!!!
Последние жуткие слова она провыла на страшно тягучей и режущей по ушам нестерпимо высокой ноте, после упала, дернулась пару раз всем телом конвульсивно и словно выключилась. Когда пришла в себя — была все той же послушной, молчаливой и пустой оболочкой Лилли.
Больше ни слова не слетело с ее губ. Она никого не узнавала, не выказывала никаких желаний и лишь напевала целыми днями и ночами непрерывно что-то бессвязное. Была при том абсолютно послушна — шла, куда вели, ела, когда кормили, позволяла себя купать, переодевать, укладывать спать и кажется даже закрывала глаза и имитировала сон необходимое для человека количество часов. Покорно сидела рядом с Сэмом. Он приобнимал ее за плечи осторожно, читал ей книги вслух, водил на прогулки в призамковый сад — она не реагировала ни на что. Покорная красивая кукла из которой вынули жизнь и каким-то непостижимым колдовством заставляли тело изображать некогда живую девушку.
Был правда еще один случай в самом начале, когда ее только доставили сюда и когда схлынули первые их шок и паника от того, что они увидели и поняли. Тогда ее отдали заботам служанок, чтобы те выкупали ее и переодели — она совершенно спокойно пошла за ними, но как только одна из девушек попробовала снять с нее брошь с драконами, кинулась диким зверем, вцепилась мертвой хваткой в тело несчастной, царапала и кусала, рвала зубами с негромким довольным урчанием, будто большая хищная кошка… или какое-то иное животное. Сил четырех крепких мужчин-стражников едва хватило, чтобы оттащить ее от жертвы. С тех пор на проклятую драконью брошь никто не покушался, это всем слугам к ней приставленным проговаривалось первым делом, а Лилли больше никакой агрессии не проявляла, как и прочих реакций.
Заботы о той горничной взял на себя лично Сэм, несомненно чувствуя свою вину в случившемся. Состояние девушки было ужасно — целые куски были выдраны из рук, из груди, даже лицо пострадало… Сэм тогда впервые за все время напился, видимо от ужаса и Бран не посчитал себя вправе его за это упрекнуть. Он тогда молча выслушивал пьяные рыдания своего мейстера и друга и его сбивчивые речи, утешить не старался — ему и нечем было. Он и сам едва держался, чтоб не последовать примеру Сэма и хорошенько приложиться к бутылке, потому что он после всего еще раз посмотрел на случившееся и все то, что в панике ускользнуло от внимания всех там присутствующих, внимательно рассмотрел, а рассмотревши — проклял свою идею выяснить детали. Рассмотрел он голодный блеск в живых и осмысленных глазах и то как жадно и с наслаждением Лилли… вернее ее тело и то, что в нем сидело, заглатывает куски плоти своей жертвы. Она ее попросту жрала! И не оттащи ее вовремя — быть той девушке съеденной. У Брана мороз по коже пробегал непрестанно от увиденного и с Лилли он с тех пор предпочитал в одной комнате не находиться без особой на то нужды…

Шелест платья — прохладный, скользкий и гладкий, как шелк из которого оно сшито. Платье простое и закрытое. Вереницы крохотных перламутровых пуговичек на высоком вороте и узких рукавах. Платье белое, как и плащ, как и накидка на голове, скрывающая длинные гладкие волосы. Волосы у нее черные, как крылья воронов и всегда почти туго стянуты белой атласной лентой. Глаза серые, как предгрозовое небо, многие называют ее взгляд колючим и холодным, а Бран видит в темно-серой глубине покой, умиротворенность. Мелкие шаги, бесшумные, кажется, что она плывет по комнате восхитительным белым призраком.
Ох, сколько же было визгов, истошных и почти что панических, когда должность мастера над шептунами досталась ей! Бран стоял насмерть и отстоял таки свой выбор, позатыкав весьма жестко все рты, дерзнувшие возразить. Потому что она того стоила. И потому что была нужна ему. Она — вкрадчивая тишина, она — мягкий обволакивающий туман. Она — его отдушина и глоток свежего воздуха в затхлом болоте столицы. С ней можно не говорить лишних слов и быть уверенным, что она не задаст глупых вопросов. Она понимала его. Сплетен конечно же про них ходило целое огромное море и один слух был чуднее и страннее другого, чего только не лезло в головы человеческие в попытках отыскать объяснение для того, что в принципе не могло быть ими понято. Белая ведьма, так ее стали называть в столице. Шептались с опасливой оглядкой, что околдовала она короля, опутала чарами, а может даже и приворожила. Плели языки в великом множестве байки и про скорую свадьбу и про какие-то кровавые ритуалы сочиняли нелепости и много чего еще порождали на свет откровенно бредового. Брану все это было безразлично, ни единого раза не пожалел он о решении приблизить к себе Малору Хайтауэр и отдать в ее ведение все тайны короны, сделав своей ближайшей советницей и другом.
— Видения? — прошелестел негромко ее голос, был он довольно низким, местами уходил в приятную хрипотцу, убаюкивал и успокаивал.
Она не имела дурной привычки говорить лишние слова, когда они были одни, вот как сейчас, даже положенные приветствия предпочитала не произносить, за что Бран был ей ужасно признателен — она всегда старалась говорить только действительно важные вещи, когда же принятые правила приличия требовали от нее говорить ничего не значащую чепуху, она всегда делала это максимально коротко, предпочитая отмолчаться в большинстве случаев. Бран и сам старался придерживаться такого же поведения, потому что люди вообще чрезмерно много говорили, произносили кучу лишних слов, перемешивали смыслы и темы, были непоследовательны и сеяли хаос. Особенно она в том была успешна — Дейнерис. От той запутанной и сладкой игры слов, устроенной ею при встрече в Драконьем логове, он до сих пор нервически вздрагивал. Она тогда здорово выбила его из равновесия уже одной только своей дурной особенностью затуманивать головы так, что уже и самого себя забудешь и во что угодно уверуешь — этим он и объяснял фанатичную преданность ей столь многих.
— Видения, — подтвердил он коротко, вытряхивая из головы мысли о Дейнерис.
— Что-то интересное или так, помучить приходили? — Малора чуть скривила лицо, словно свои же слова ей сильно были неприятны.
— Помучить, — усмехнулся Бран, — выпутался вполне успешно.
— Желаете поделиться увиденным, ваша милость? — без малейшего проблеска интереса и уж тем более любопытства спросила она.
— Поделиться желаю, как и всегда, миледи, но позже, — Бран сопроводил свои слова скупой полуулыбкой, — сейчас есть более важные темы для разговора и первая из них — ваши пташки. Есть чем меня порадовать?
— Может и есть, — пожала она плечами, — смотря что вашу милость интересует.
— Прежде всего — Драконий Камень.
— Увы, тут у нас сплошное огорчение и потери. Ни одна из моих пташек, улетевших в ту сторону, не вернулась.
— Это печально.
— Меня тоже печалит необходимость затрачивать время и усилия на обучение новых, взамен утраченных.
— Полагаете они теперь…? — Бран нарочно не договорил, оставляя ей возможность продолжить его фразу.
— Нет, никто из них не переметнулся. Они мертвы. Я предлагаю признать наше решение ошибочным и более не отсылать пташек в ту сторону, это слишком расточительно, а результат нулевой.
— Да, согласен, миледи, мы приняли неправильное решение и следовать ему и дальше не имеет смысла.
— Я немедленно отправляюсь в… — начала было она и осеклась, улавливая нечто тревожное, — или мне остаться, ваша милость?
— Да, миледи, останьтесь со мной… ваше присутствие скрашивает некоторые неприятные моменты, — с ней только и мог он признать как тяжело ему дается переживать все эти видения.
— Чем желаете нынче заняться, мой король? — тонкие губы ее тронула улыбка. — Почитать вам? Или поработаем над летописью?
Упомянутая летопись была случайным детищем их невинной забавы — Бран заглядывал в прошлое, после рассказывал ей об увиденном, иногда она сама просила его отыскать какие-то определенные события, интересовавшие ее. Как-то раз она что-то записала, после снова и еще — так они, незаметно для себя, вовлеклись в процесс написания книги, в которой проливали свет на самые таинственные и противоречивые места в истории Вестероса. Сегодня конечно ни о каком заглядывании в прошлое и речи быть не могло — ему требовалось время на восстановление, а вот просто перебрать уже написанное, дополнить, подправить, уточняя детали — он бы с радостью, но нужда в некоем разговоре поджимала уже давно и пора была разговор этот осуществить, Бран и так откладывал его неоднократно исключительно из соображений личного каприза, состоявшего в нежелании лишаться ее общества.
— Нет, просто поговорим, — вздохнул Бран, смиряясь с необходимым, — важно и давно уже следовало. Садись, — чуть заметно кивнул он ей.
— Как скажешь, — она всегда безошибочно ловила вот этот момент, когда они переходили от одной формы общения к другой — гораздо более близкой и доверительной.
Бран позволил себе откинуться на подушки, слишком измотало его сегодняшнее, и теперь наблюдал как она медленно снимает и аккуратно складывает тяжелый плащ, стягивает ленту с волос и рассыпает их иссиня-черный шелк по плечам и по спине. Нечасто она это делала, а жаль — волосы у нее были действительно роскошными, истинное сокровище, впрочем вся она была усладой для глаз, отдохновением для души, утешением для сердца. Такой и должна быть женщина, подумал он с неудовольствием, не то что некоторые бешеные девицы верхом на драконе, хоть конечно от красоты ее и дух захватывает, только по итогу от той красоты одни расстройства и куча проблем. Вон у него на Севере еще одна такая же сногсшибательная красота восседает, тоже глаз не отвести, а по сути — сплошная головная боль от нее, а толку — пара капель, да и те с боем выбивать надо. То, что эти две не спелись в свое время в лучших подруг было чудо и чудом этим Бран был обязан своему… не брату, а кузену. Все никак не отвыкнет он называть в мыслях Джона своим братом и считать родным, знакомым и безопасным. Не Джона, снова внес он исправление в ход своих мыслей, а Эйгона. Страстная влюбленность Сансы принесла плоды и сыграла довольно весомую роль в случившемся, а сейчас вот вывернулась обратной стороной и тоже принесла свои плоды, только уже не Брану. Впрочем ничего необычного, слишком это чувство было непредсказуемо, хаос в чистом виде. Порывы женского сердца — что может быть ужаснее, если обладательница этого сердца наделена хотя бы минимальной властью?
Малора изящно опустилась в кресло рядом с его постелью и молчаливо ожидала когда он заговорит, не врываясь в его мысли, не торопя и даже не пребывая в нетерпении.
— Тебе придется отправиться в путешествие, хотя видят боги — я не желаю ни в каком случае тебя отпускать от себя, но больше некому, — озвучил он неизбежное.
— Куда будет лежать мой путь? — даже удивления не выказала, будто знала заранее… вполне кстати может статься, что и знала, будущего она не видела конечно, а вот смутные предчувствия умела рассмотреть и что-то полезное из них извлечь.
— На Север. Напомнить моей взбалмошной сестрице чьей милостью она носит корону, а также о ее обещаниях и обязанностях. По пути заверни в Риверран, без цели, просто взглянуть.
— С Сансой будет трудно, — голос ее прозвучал ровно, она не была раздражена или огорчена, не делала попытки отвертеться от неприятной обязанности, просто проговаривала факт.
— Знаю. Потому тебя и отправляю. Тириону она задурит голову как обычно, он приедет оттуда с ног до головы очарованный и с ее мнением вместо своего собственного, а всех прочих она и вовсе сожрет с потрохами, ни разу не поперхнувшись.
— Злишься и расстроен. Сильно она тебя разочаровала, — как всегда почти безошибочно считала Малора испытываемые им чувства.
— Ты не представляешь насколько сильно! Дура! Как есть дура!
— Она не дура вовсе и сам ты так не думаешь, это в тебе сейчас злость говорит. На опрометчивые поступки ее толкает любовь, мой король, а любви противиться сложно — ты не можешь этого отрицать. Страшное чувство, губительное… любовь почитают благом, но это не так — она несет лишь смерть.
— Ты как-то излишне все драматизируешь, моя мудрая леди, — возразил ей Бран, — вот возьмем самый близкий мне пример — мои родители. Они любили друг друга, действительно любили и их любовь приносила только хорошее. И уж точно их любовь не имела никакого касательства к их гибели.
— О нет, вот тут я тебе прямо сразу возражаю! В основе любви твоих родителей не было страсти. Их любовь опиралась на взаимное уважение прежде всего, они терпеливо взращивали свое чувство на протяжении длительного времени, потому и получили столь достойный результат. Я же говорю о иной стороне любви — когда в основе ее лежит страсть, желание обладать, быть рядом, быть вместе и цена не играет роли, когда ради этого «рядом» и «вместе» приносят любые жертвы, идут по головам, ломают судьбы, забирают жизни… отравленный дар богов. Именно это чувство и погубило Дейнерис Таргариен несколько лет назад, а сейчас оно тащит на дно твою сестру.
— Вот сделай так, чтоб все же не утащило. Она сестра мне и я не хочу ее терять, хотя конечно на троне Севера предпочел бы видеть не ее…
— Арье чуждо стремление к власти, — мягко улыбнулась Малора, — да и нельзя было этого устроить, старшая ведь Санса.
— А еще Арье чуждо потакание своим капризам, она не склонна влюбляться и бежать по зову глупого сердца, — не раз уже и не два Бран говорил с Малорой о своем желании видеть корону Севера на голове Арьи, Малора мнение его полностью разделяла и они дружно вздыхали, сознавая полнейшую невозможность такого уклада.
Они еще полночи шептались о Сансе, обсуждали детали предстоящей поездки и многое другое, только под утро Бран наконец заснул чутким беспокойным сном. Ему снилась Санса, облаченная в черный вдовий бархат, страшная железная корона с выбеленными волчьими клыками венчала ее голову, лицо ее было бледно как снег, сложенные степенно на коленях руки холодны, а небесно-синий цвет глаз приобрел жутковатое свечение умертвия. Бран стоял перед высоким ее ледяным троном, дрожа от холода и страха, что-то бессвязное лепетал ей робким голосом, а она застыла безмолвной статуей, пялясь слепо в пустоту поверх его головы. После все куда-то сгинуло и сестра его уже предстала обнаженной хохочущей бестией на чудовищном черном волке, что уносил ее все дальше и дальше, нечесаные ее кудри с запутавшимися в них еловыми иглами вились за спиной огненными сполохами, она скалила зубы и дико сверкала глазами, сжимая крепко коленями волчьи бока, адская же зверюга меж тем оторвалась от земли и понеслась по ночному беззвездному небу, оставляя за собой пламенеющий след.
Проснулся он совсем больным и разбитым, дурацкий сон не шел из головы, к сну добавлялись слушки, упорно ползающие по всему Вестеросу, о ведьме на северном троне, что перекидывается в зверя и рыщет ледяными ночами под луной, изыскивая себе добычу и горе тому, кто угодит в голодную оскаленную пасть, потому что пожирает она не столько тела, сколько души. И еще много чего страшного и, чего уж греха таить, захватывающе интересного сочинялось. Откуда все эти небылицы брались Бран решительно не понимал, приходил только неизменно к выводу, что в людях неистребима потребность в сочинительстве сказок и последующем их непременном пересказывании.

Человек, стоявший перед ним сейчас, был Брану неприятен. Он не нравился ему никогда, хотя надо признать — справлялся он со всем ему порученным вполне пристойно и даже должность мастера над монетой внезапно оказалась ему по силам, правда последнее благодаря его выдающейся совершенно наглости, завидной целеустремленности и почти полному отсутствию каких-либо моральных барьеров. Не предел мечтаний, но на данном отрезке времени он Брана устраивал и потому поиском кого-то более талантливого для этой должности король себя не утруждал. К сомнительным плюсам Бронна также стоило отнести его верность, хотя на счет последней Бран никаких иллюзий не питал. Верность Бронна имела дурной запах и проистекала из осознания, что без поддержки короны новоявленный лорд лишится всего, что имеет, включая собственную жизнь. Страх и жадность — вот что держало бывшего наемника у трона короля. Его чутье, в прошлом не раз его спасавшее, сейчас подсказывало ему единственный верный путь к выживанию и было источником его преданности. Бран бы охотно от него избавился, только вот кем его заменить? Никого лучше у него на примете не было, а заменять кем-то таким же, а то и более худшим, было бессмысленно. Этого он хотя бы уже знает, он если и предаст, то лишь ради спасения собственной шкуры, в остальных же случаях приползет к подножию его трона покорной услужливой псиной — вот как сейчас.
Простор был потерян. Бронн не смог его удержать, вопреки всем заверениям Тириона, единственное, что он смог оттуда забрать — собственную жизнь, цена которой была сейчас меньше чем ноль. Даже свою взбалмошную женушку не смог с собой привезти. Бран стиснул зубы и сжал руки на подлокотниках так, что суставы заболели. Сколько сил он угробил на девицу Редвин! И все теперь впустую, а самое обидное — никого и не упрекнешь особо. Он сам когда-то одобрил идею этого брака, сам посчитал, что получится примирить лордов Простора с безродным псом в Хайгардене таким вот путем. И ведь получилось почти, если бы не поганый характер этой девицы. И если бы Бронн был поумнее. И хотя бы что-то соображал в военном деле. И не был так самоуверен. Обвинения сыпались из уст короля нескончаемым потоком и были они несправедливы, тут он был полностью согласен со своим десницей, но и поделать с собой ничего не мог — выплескивал накипевшее раздражение, давно в нем бродившие страхи выливал злобными ироничными словами. Малора бы его конечно успокоила, одним лишь легким соприкосновением рук отрезвила бы, но ее здесь, к несчастью для сира Бронна не было и потому пришлось ему претерпевать обрушившийся на него поток королевского гнева.
Дополнительно раздражала Брана откровенная неспособность сира Бронна внятно излагать свои мысли, от некоторых его выражений король болезненно морщился, но продолжал слушать, потому что увидеть было невозможно. Все попытки посмотреть были провальны. И сама Дейнерис и люди вокруг нее были словно непроницаемым куполом накрыты, он немного смог пробиться внутрь и пожалел о том — сил растратил немерено и ничего не получил по итогу своих действий, разве что еще некоторым количеством вопросов без ответов обзавелся. И теперь вот слушал нестройный рассказ Бронна и злился с каждым словом им сказанным все сильнее. Перебивал и обрывал речи мастера над монетой, потому что терпения не было никакого слушать ненужное. К ненужному Бран относил все эти скучные события в Просторе, сопутствующие им подробности и конечно же взятие Хайгардена — ничего нового или заслуживающего внимания и только зряшняя совершенно трата времени, которое несомненно можно было употребить с куда большей пользой. Тирион было пробормотал себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь, что вот про огненную атаку на Хайгарден послушать стоило бы поподробнее, но сразу умолк под прожигающим взглядом Брана. Потому что Брану оно без надобности совершенно — как раз это ничем сокрыто не было и он все прекрасно рассмотрел. Все эти сами собой двигающиеся струны, словно их невидимые руки перебирали, зависшие в пустоте флейты, еще какие-то струнные, которых он не запомнил. Ожившие музыкальные инструменты выводили мелодии, под которые выплясывало пламя — он насмотрелся и наслушался до тошноты. И ничего абсолютно не понял. Произошедшее не умещалось ни в одни привычные рамки, не имело никаких совершенно объяснений, а следовательно и говорить пока было не чем. Потому Бран и прервал колоритный рассказ к большому неудовольствию своего десницы.
Зато вот переговоры, которые конечно же ни к чему не привели, его живо заинтересовали и он потребовал подробного рассказа и теперь рассказ этот слушал, временами передергиваясь от грубоватых выражений к которым время от времени прибегал рассказчик.
— Сир Бронн, а вашей сообразительности хватило напомнить о данном ею обещании?
— Не сомневайтесь, ваша милость, — бодро отрапортовал тот, — напомнил и еще как. А этот щенок мне ответил…
— Лорд Баратеон! — рявкнул Бран, теряя уже терпение. — Извольте в присутствие короля изъясняться прилично! Почему я каждый раз вынужден вашим воспитанием заниматься?! — глаза короля гневно сверкали, однако он уже немного поутих и бросил все еще раздраженно: — Продолжайте, будьте так добры.
— Лорд Баратеон, — послушно повторил сир Бронн, сжимая кулаки, — сказал, что никакой войны она нам не объявляла и никакого обещания не нарушала. Она мол просто сопровождает его, потому как на Драконьем Камне скука смертная, ну вот он и пригласил ее развеяться.
— Блестяще! — не мог не восхититься Бран. — Нет, это просто выше всяческих похвал! Лорд Тирион, вы оценили, да?
— Я оценил, ваша милость, — сдержанно проговорил Тирион, тщательно подбирая слова, — только вот восторгов ваших разделить не могу, уж простите.
— Ой, да бросьте, милорд! — махнул Бран беспечно рукой куда-то в сторону. — Ну ведь не придраться ни к единому слову! Хотите я вам запишу дословно ту ее речь и обсудим после. Ну ведь и правда же — блеск!
— Если мой король считает необходимым разобрать ее тогдашнюю речь по слову, то мы конечно это осуществим и я охотно приму участие и окажу всю посильную…
— Как вы стали серьезны, лорд десница, как по мне, то слишком уж, — Брана распирало от шального и злобного веселья и он никак не мог удержать себя в руках, — но мы с вами обсудим это с глазу на глаз. А сейчас я бы вот хотел уточнить одну крохотную детальку, вот прям мелочь внимания не стоящую, но мне любопытно страсть как! Сир Бронн! Утолите мою любопытство!
— Весь внимание, ваша милость, — почтительно склонил голову тот в ответ, — если это в моих силах…
— В ваших, в ваших, — Бран улыбался как ребенок, которому в руки дали большой леденец роскошного и праздничного ягодного цвета и вот теперь он весь в предвкушении не знает с какой стороны подступиться к желанному лакомству.
Бронн застыл в ожидании, еще не чуя никакого подвоха, а вот многоопытный Тирион насторожился, пока лишь слегка и даже чуть лениво, но готов в любой момент собраться и отбить любую нападку. Вот и правильно, а то расслабился. Все таки разбаловала его Дейнерис в свое время… Бран иронично хмыкнул про себя, он бы пожалуй даже обсудил с ней этот вопрос, если б представилась такая возможность… письмо что ли ей написать? Бран представил лезущие на лоб аметистовые глаза и как она беспомощно машет письмом, после падает в кресло и, протягивая бумагу Джону, слабым голоском лепечет: «Джон, взгляни… я ничего решительно не понимаю, ох, мне даже дурно сделалось» и он кидается обмахивать ее роскошным перьевым веером внезапного бирюзового цвета, а после все вчитывается и вчитывается в ровные строчки, ищет скрытые смыслы и никак найти не может, потому что нету там ничего междустрочного на самом деле… А ну как ответит?! И что тогда?! Мысль эта прямо ожгла его задорным предвкушением. Ах, тогда он конечно сломает печать и кинется читать, а после не медля ни секунды засядет ответ ей строчить! Вот было бы славно — полыхающая в стране война и они с Дейнерис в перерывах ведут тайную переписку, перемывая в тех письмах кости Тириону, а он, бедолага, бродит как потерянный по Красному замку и икает, икает, икает… увы, всего этого милого хулиганства Бран себе позволить не мог, хотя пребывал в странной убежденности, что Дейнерис с радостью вовлеклась бы в подобное.
Бран усилием воли обрубил свои дикие фантазии, улыбнулся преувеличенно любезно и медовым голосом задал наконец свой вопрос:
— Итак, милорд, скажите же мне как вообще во вверенных вам землях оказались две армии?! — на последних двух словах вся сладость из голоса его улетучилась и на замену ей пришел ледяной металл. — В чем же причина? Ну что вы мнетесь? Отвечайте своему королю, уж не стесняйтесь!
— Ну… этот… лорд Баратеон сказал, что он так отреагировал на мое… на мое… — Бронн переступил с ноги на ногу и снова запнулся.
— Ну договаривайте уже, милорд, не томите, — подбодрил его елейным голосом Бран и сам же себе противореча не стал ждать пока Бронн соберется с духом и вымолвит неприятную правду и сам ее озвучил: — Это вторжение в Простор — ответ на ваше оскорбление, брошенное в лицо лорду Баратеону вот в этом самом замке пару месяцев назад. Это вторжение — результат вашей несдержанности и глупости!
— Мой король! — взвился Бронн возмущенно. — Я себе не оправдываю, тоже хорош! Но ведь они все подстроили! Это просто повод!
— Да! Да, милорд! Вы совершенно правы! — издевательски-восторженно провозгласил Бран. — Всего лишь повод! Формальность и мелочь. Пустяк! А ранее была провокация, прямая и неприкрытая, и что вы сделали? Ровно то, чего от вас хотели и ждали! И этот, как вы его называете, мальчишка и щенок — вас с легкостью разыграл. Так кто же тут мальчишка? Молчите! — Бран резко выбросил вперед руку, пресекая попытку возражения еще и жестом и продолжил: — Знаю я, что вы скажете. Они конечно же изыскали бы другой повод, прояви вы сдержанность, и все равно война была бы неизбежна. Только вот тогда им пришлось бы все переигрывать, действовать иначе. А это время! Ресурсы! Шансы! Расстановка фигур наконец! Да просто человеческие жизни… всего лишь промолчать, сдержаться… что в этом сложного? — закончил Бран почти шепотом.
Бронн буравил взглядом стену и молчал, сказать ему несомненно было что, но он благоразумно прикусил язык. Тирион зато вздохнул и вымолвил тихо, но твердо:
— Мой король, лорд Бронн повел себя конечно крайне несдержанно, но его можно понять — это был вопрос чести. Я прошу извинить меня за грубость, но если бы мою супругу вот так попользовали…
— Вашу супругу уже попользовали! — громко прошипел Бран, перебивая своего десницу. — И что-то я на наблюдаю как вы схвативши меч спешите честь свою поруганную отстаивать.
Тирион осекся, мгновенно посерел лицом и уткнулся взглядом в носки своих сапог. Бронн, о чудо, тактично уставился куда-то вбок и прикинулся глухим.
Это было подло. Некрасиво. Нельзя было говорить эту гадость. Хотя бы потому что Санса его сестра и что бы там она не вытворила и как бы не выбесила его, он должен и обязан отзываться о ней с уважением и уж точно не позволять слов, слетевших с языка мгновение назад. Но Бран почти не раскаивался, потому что злился. Злился на Тириона, что никак не мог пережить равнодушие Сансы и все о чем-то мечтал, питая свои надежды тем фактом, что их формальный брак Санса так и не потребовала аннулировать. Глупый карлик! Никак не желал понимать очевидное — Сансе попросту удобен этот брак, но если вдруг возникнет нужда, она прискачет сюда моментально и будет требовать аннуляции и Бран ей эту аннуляцию выдаст на золотом подносе и не потому что сестра, а потому что так правильно. Но пока она молчит, Тирион не теряет надежды. Как, ну как можно быть таким наивным и не замечать очевидного? Санса возвращала Тириону все присылаемые им подарки, на письма отвечала коротко и по существу, а то и вовсе оставляла без ответа. При личном общении была холодна, надменна и крайне язвительна, порой правда начинала мило ворковать и расточать очаровательные улыбки, что было бессовестной манипуляцией и только слепой бы этого не увидел. Тирион слепым не был, но предпочитал не видеть, что Санса веревки вьет из него. Вот эта вполне сознательная слепота Брана более всего злила. Он и про случившееся-то между Сасой и Джоном поведал Тириону в надежде вытравить из его сердца эту глупую влюбленность, а по итогу Тирион только впал в мрачную меланхолию и пустился в самозабвенное страдание. А ведь взрослый мужчина, многое повидавший и казалось бы откуда всей этой юношеской дребедени взяться… Бран скользнул неприязненный взглядом по Бронну — еще один. Вроде бы прожженный циник, без чести и совести, а все туда же! Врюхался по самые уши в эту Десмеру! Бран мысленно сплюнул с омерзением и прервав свои досадливые размышления, тяжело и продолжительно вздохнул и прервал повисшее молчание:
— Сир Бронн, можете быть свободны. Идите и постарайтесь принести хоть какую-то пользу, желательно исполняя свои прямые обязанности. У нас война, а она всегда требует средств. Подумайте об этом.
Бронн склонил почтительно голову и вышел вон. Тириона никто не отпускал и он так и стоял, неотрывно глядя на свои сапоги, молча пережевывал и глотал горечь обиды.
— Я позволил себе возмутительную бестактность, это было недостойно. Прошу принять мои извинения, — Бран понаблюдал как дернулись поникшие плечи Тириона и продолжил: — Правда, лорд Тирион, простите меня. Я гадость сказал, поддался глупым эмоциям.
— Да, будет вам, ваша милость, ну сказали и сказали — все мы не святые. Злимся, расстраиваемся. Это ведь хорошо, значит мы живы, — в тусклом поначалу голосе Тириона на последних словах прорезался неизменный его смешливый огонек.
— Ну и славно, милорд, — Бран позволил себе улыбку. — Я нынче вечером ужинаю с Давосом, сами понимаете, что позвал его не просто ради приятной беседы, а обсудить кое-что важное. Надеюсь вы к нам присоединитесь, я бы хотел, чтоб вы послушали.
— Всенепременно буду, — блеснул Тирион улыбкой.
На этой дружественной ноте король и десница распрощались. Тирион утопал прочь, а Бран, оставшись наконец в одиночестве, крепко задумался. Руки его ожили, метнулись к большому внутреннему карману и извлекли оттуда расшитый бисером плюшевый мешочек. Король неспешно развязал витые шнуры и на свет показались два небольших, гладко отполированный шара — белый и черный. Черный совершенно точно был выточен из обсидиана, а вот какой камень послужил материалом для белого было неизвестно. Шары эти он взял в руки и снова погрузился в длительное раздумье. Кисти его рук при том покачивались, словно были чашами весов. Наконец он прервал свое занятие и шарики вернулись в мешочек, туда же он запустил руку и легкий ровный перестук, приглушенный плюшем, говорил о том, что его пальцы неспешно перебирают камни. Наконец перестук прекратился, рука его вынырнула из мешочка, крепко сжимая ухваченный вслепую камень. Немного помедлив, он разжал сомкнутые пальцы — на ладони его лежал, похожий на диковинную ягоду, шар густого и темного цвета крови. Бран поднес его к глазам и лицо его осветила торжествующая улыбка.

+2

116

уже традиционно текст главы не впихнулся в одно сообщение)) продолжение главы 11))

Ужин подходил к завершению. Бран бросил взгляд на восхитительно воздушный персиковый пирог, поданный на десерт. Сладко-фруктовый аромат плыл по комнате, но Брана совсем не привлекал. Он бы предпочел брусничный — терпкий и свежий вкус, тягучая сдержанная сладость, а в сердце ее легкая горчинка. Брусничный пирог напоминал о доме и о том времени, когда мир вокруг был безопасен и наполнен чудесами. Как-то раз леди-мать позволила им есть тот самый брусничный пирог руками, чем он, Арья и Рикон с радостью воспользовались. Арья немедленно нарисовала себе алые усы и начала корчить смешные рожицы, малыш Рикон закатывался в счастливом смехе, глядя на нее. Санса конечно же разрешение немного побаловаться проигнорировала и продолжила пилить пирог крохотным ножичком, накалывала на тоненькую ажурную вилку отрезанные кусочки и изящным движением отправляла в рот. Вот всегда она такой была, наверное даже в младенчестве материнскую грудь сосала с соблюдением всех правил этикета, а насытившись промокала крохотный ротик кружевным платочком и вежливо лепетала, едва выговаривая слова: «Благодарю за ужин, маменька». Мать тогда тепло улыбалась, на них глядя, а отец смеялся так, что слезы на глаза выступили, он утирал их тыльной стороной ладони, а они снова и снова набегали ему на глаза, потому что он никак не мог прекратить смеяться… Счастливые слезы — от смеха. Счастливое время — утраченное, не повторить.
Ноздри резануло ароматом острой прохлады — мятный чай. Еще один повод ностальгически вздохнуть. Мятный чай часто заваривали в Винтерфелле, там для этого использовали пузатые глиняные кувшинчики, было вкусно и уютно. Здесь чай заваривали в высоких и стройных фарфоровых чайниках с позолотой, которые Брану не нравились, несмотря на всю их вычурную красоту. Смешливая девушка с озорным взглядом принесла для сира Давоса подогретого вина. Сам Бран вина не терпел и обычно на королевских трапезах оно не присутствовало, но для сира Давоса делалось исключение — последний год он все мучился горлом, заходился приступами удушливого кашля, который подолгу не останавливался, а подогретое вино с добавлением каких-то целебных трав помогало, это конечно же неугомонный Сэм вычитал в каком-то очередном пыльном фолианте.
Давос чуть приподнял кубок в сторону Брана, слегка склоняя голову — обычное его проявление благодарности, что король помнит о его недуге и позволяет нарушить немного устоявшееся правило. Бран улыбнулся в ответ. Не трудно помнить о таком и проявить необходимую заботу. Не трудно принести извинения, если был груб или не прав, даже если ты король. Не трудно сказать слова поддержки. Выбор — вот это трудно. Неподъемная ноша, которую надо раз за разом взваливать себе на загривок и тащить, клонясь к самой земле от тяжести. Не бросить и не передать никому. Только нести в полном одиночестве.
— Сир Давос, — пора было начинать о деле, — насколько мне известно, королевский флот вполне неплохо себя чувствует. А достаточно ли у нас кораблей для осады? Например, острова. В самое ближайшее время.
— Смотря какой остров, ваша милость, — Давос выглядел малость огорошенным, явно не ждал такого вопроса. Впрочем собрался быстро и пустился уже в размышления: — Я так полагаю речь про Арбор? Ожидаемо, учитывая, что лорд Редвин открыто перешел на сторону противника… Не стану вас обнадеживать, ваша милость, у Арбора тоже есть флот и немалый, так что…
— Речь не об Арборе, — сдержанно улыбнулся Бран. — Я хочу, чтобы вы взяли в осаду другой остров. Драконий Камень. Это осуществимо?
— Вполне осуществимо, — пробормотал Давос механически, выглядя еще более пораженным.
— Тогда сделайте это. Чтобы ни туда, ни оттуда — никто! Чтобы и муха не пролетела! — Бран негромко пристукнул кулаком по столу и глаза его азартно сверкнули.
— Ваша милость, я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу мудрость или правильность ваших решений, — начал голосом мягким и вкрадчивым Давос, придя в себя, — но все же попрошу объяснения. Осадить Драконий Камень силами королевского флота вполне реально. Как вы сказали? Чтобы и муха не пролетела? Муха может и не пролетит, а вот дракон — другое дело. Ну посмотрит она пару дней на нас, а после просто выберет ночку потемнее, поднимет Дрогона в небо и у нас больше не будет флота. Так зачем?
Бран неслышно вздохнул. Ожидаемые слова и вопрос. Разумные и правильные рассуждения. Давос всегда был умен, практичен и умел говорить неудобные вещи максимально деликатно.
— Друг мой, вы ведь уже видели не раз результаты моих решений. Странных решений, если выразиться мягко. А если честно, то откровенно безумных решений. На первый взгляд.
— Видел конечно, — смиренно признался Давос, — и имел возможность убедиться лично, что решения принимаемые вашей милостью стоит оценивать по их результату. Это решение — одно из таких? Странных?
— Да, сир Давос, это одно из тех самых решений, — подтвердил Бран. — И можете мне поверить — она не сядет на дракона и не станет жечь корабли. У нее есть серьезные причины не делать этого. А мы получим кое-какие важные преимущества, если запрем ее на Драконьем Камне на нужное время. Какие именно пока сказать не могу, уж простите. Всему свое время.
— Тогда у меня только один вопрос — до какого момента следует держать осаду? — поинтересовался Давос, по всем остальным вопросам видимо пришедший в согласие с самим собой.
— Думаю, что два-три месяца будет вполне достаточно, — ответил Бран немного подумав. — Мы за это время получим так необходимое нам преимущество, а она не успеет озвереть до такой степени, чтобы начать жечь все, что горит. Завтра же начинайте подготовку, сир Давос. Затягивать с этим нельзя.
— Позвольте тогда мне удалиться, ваша милость, час уже довольно поздний, а мне рано подниматься. Морские дела следует начинать на рассвете, а лучше бы и за час до него.
— Конечно идите, друг мой, — лучезарная улыбка осветила лицо Брана. — И удачи вам в вашей миссии.
Давос откланялся.
Тирион, молчавший все время пока король разговаривал с мастером над кораблями, шумно выдохнул.
— У вас тоже сомнения? Вопросы? Слушаю вас, лорд десница, — милостиво предложил ему Бран высказаться.
Тирион повертел в руке двузубую вилку, звякнул ей о край тарелки, собираясь с мыслями.
— Сомнений у меня нет, ваша милость, а вот вопрос имеется — о каком преимуществе шла речь?
— Лорд Тирион, — чуть сварливо проворчал Бран, — вы ведь всегда были умны, а спрашиваете всякую ерунду… Вы ведь провели рядом с Дейнерис достаточно много времени и успели неплохо ее узнать. Так ответьте, полагаясь на это знание, что она предпримет в случае осады Драконьего Камня?
— Я лишь думал, что неплохо ее узнал. Штурм столицы избавил меня от этой иллюзии. Когда она продолжила жечь город после звона колоколов, я понял, что никогда не знал Дейнерис Таргариен. Скажу больше — в тот день я впервые увидел ее, если вы понимаете о чем я.
— Понимаю, — кивнул Бран, — но все же ответьте на мой вопрос.
— Мне нечего вам ответить, мой король, — развел Тирион беспомощно руками.
— Что она сделает, Тирион?! — голос Брана прозвучал настойчиво и требовательно.
Тирион вздохнул, смиряясь с необходимостью отвечать на вопрос:.
— Тут я согласен с сиром Давосом. Выберет ночь потемнее и просто сожжет корабли, конечно это исходя из прежних моих о ней…
— Верно! — прервал его Бран. — Именно так она и поступит!
Тирион посмотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый, неразбавленный ужас.
— Нет никакого преимущества… — наконец осенило десницу понимание. — Вы хотите сказать, ваша милость, что нам нужен именно такой вариант развития событий?
— Да, — просто подтвердил Бран жуткую догадку своего десницы.
— Но… но… но зачем, — едва слышно проговорил Тирион, — ведь мы просто лишимся флота, который и так невелик, и все на том. Что мы выигрываем от этого?
— Как вы думаете, лорд Тирион, несколько десятков кораблей и некоторое количество жизней допустимая плата за окончательное избавление от Дейнерис и исходящей от нее угрозы? — почти пропел Бран вкрадчивым полушепотом.
— Более чем, — пролепетал Тирион едва слышно. — Вы хотите сказать, что во время атаки на наш флот есть шанс…?
— Да! — торжествующе выдохнул Бран.
Перед его внутренним взором пробежали сладкие образы, неясные, спутанные. Неудержимая ярость дракона. Свирепая радость его всадницы. Пылающие корабли. Ужас и боль, людей, попавших в огненную ловушку. Пламя и кровь. И среди ожившего кошмара — горячее сильное сердце, не знающее страха. Жест отчаянной надежды, там где больше не на что надеяться. Тонкий свист стрелы, улетающей в никуда и аметистовые глаза, широко распахнутые в изумлении, еще не до конца осознавшие случившееся. Отчаянная вера во что-то непостижимо далекое. Для этого есть какое-то слово, но слово это все время от Брана ускользало, оно ему и незнакомо было, он никогда его не слышал здесь. Чужое слово, нездешнее, иномирное даже… впрочем не так уж важно это слово, может его и не было вовсе. Главное, что вот это странно-сложное и одновременно простое сплетение действия, чувства и состояния было тем единственным, что действительно можно было противопоставить таким тварям как она.
— Ваша милость, а не выйдет ли у нас снова лишь отсрочки…? — осторожно поинтересовался Тирион.
— Нет, только не в этот раз, — отрицательно покачал Бран головой. — Так что молитесь, милорд, молитесь всем богам какие только есть! Молитесь, чтобы она ошиблась. Молитесь, чтобы нам повезло.

Король коротал вечер в одиночестве. Мысли его привычно уже вертелись вокруг Дейнерис. Она всегда была с ним, даже когда разум его занимали совсем другие вещи, она все равно маячила где-то на фоне, выглядывала из-за угла, отражалась в гладких поверхностях, пряталась в тенях. Источник его тревоги, бывший с ним неотлучно с момента ее возвращения. Она ворвалась в мир сгустком бешеной силы, разбудила все спящее, растормошила все сущее, незримые потоки, впавшие в глубокий стазис, немедленно пришли в движение, живо и ярко отзываясь на ее тихий мелодичный зов. Равновесие было нарушено. Мир, который он начинал только выстраивать — рассыпался, порядок, что он мнил прочным и нерушимым, на поверку оказался не прочнее тонкого хрусталя. Потоки хаоса, что исходили от нее неумолимо достигали все новых и новых точек в пространстве, подчиняли себе, опутывали, захватывали, преображали и не встречали никакого сопротивления. Мир, словно преданный пес, спешил прижаться к ее ногам. Мир пребывал в движении и волнении, мир искрил и потрескивал под ее прикосновениями и спешил принять изначальную свою форму.
Люди как и прежде были перед ним уязвимы, но на окружающий мир Бран более повлиять не мог. Он чувствовал себя отвергнутым и разбитым на части, в нем никак не доставало сил, чтобы собраться заново. А еще было все время что-то лишнее при попытке собраться и лишнему этому никак не получалось отыскать положенного места. Как часы, подумал Бран и горько рассмеялся. Часы эти, украшенные позолоченными форелями, и сейчас стояли где-то на каминной полке в одной из комнат Винтерфелла и вполне исправно тикали, отмеряя бег времени. Они с Арьей тогда расшалились и сами не поняли как часы оказались на полу, стояли и смотрели испуганно на россыпь деталей механизма. Конечно же их попытки все собрать успехом не увенчались, но они не сдавались, уж очень не хотелось идти каяться перед матушкой, тем более, что часы эти леди Кейтилин любила, они напоминали о доме ее отца, откуда были привезены много лет назад. Их тогда спас мейстер Лювин, он забрал разбитые часы и обещал починить, при условии, что Арья и Бран сами все расскажут матери. Они конечно же рассказали, отчаянно краснея, а их леди-мать смеялась. Часы Лювин и правда починил, да так, что и следа не осталось и они снова отбивали жизнерадостный непрерывный свой ритм. Вот бы ему, Брану, сейчас такого умельца как Лювин, чтобы взял и собрал его, нашел место для каждого кусочка измученной души, сшил бы аккуратно, отполировал места швов… какой же простой и понятной была раньше жизнь! Какой счастливой.
Бран скосил глаза чуть вбок, туда где в углу сгущался мрак. Цок-цок. Тонкие острые коготки клацают тихонько и вкрадчиво по гладкому камню. Из-за угла осторожно выглядывают, мерцают болотной зеленью глаз, примериваются, выбирая момент. Скользкое что-то и грациозно-гибкое бесшумно извивается, прячется в движении теней, аккуратно пробует раздвоенным языком воздух — будет ли нынче добыча? В воздухе висит плотный туман вязкого отчаяния — хорошая добыча, вкусная. Язычок втягивается и скользкие извивы прячутся в тень, замирают в ожидании. Золото глаз вспыхивает за спиной, Брану нет нужды оборачиваться, чтобы увидеть их. Да и не хочет он видеть как они хлопают длиннющими ресницами и выжидающе смотрят. Скоро должно начаться. Новая пытка. Его протащат через очередные круги боли и страха, выкачают все, что только можно, а эти, что тут уже расселись вокруг, подберут излишки, слижут остатки. Он не хочет!
— Прочь! — страшно и гулко взвыл Бран. — Не сегодня! Нет!
Все равно подбирались, пропихивали уже ненавязчиво и даже как-то ласково ему в сознание очередную мучительную реальность.
Он знал чем можно прервать надвигающийся кошмар, чем точно получится разогнать всех тварей, алчущих его помучить. Это требовало сил, это нельзя было делать часто, лишь как сейчас — когда совсем невмоготу.
— Убери свои убогие сказки о несбыточном, — прошелестел он голосом, преисполненным ласковой язвительности. — Сюда вот лучше взгляни! Почему ты мне вот этого никогда не показываешь? Почему отрицаешь эту вероятность? Чем она тебе так неугодна, что ты о ней все время забываешь? Только вот знаешь от твоей забывчивости она ведь не утратила своей правдивости.
Усилием воли Бран выбросил в немую и глухую пустоту ворох видений-картинок и сам прикрыл глаза, наслаждаясь. Видения были плохими, но отчего-то неизменно грели ему душу, убеждая лишний раз в правоте его решений и выборов.

Дракон, зеленый с бронзой, взмывает в закатное небо, унося своего всадника прочь от столицы. Где-то в глубине Красного замка раздается грохот разбившегося стекла, нежные изящные руки вцепляются в дверные косяки и с красивых губ, созданных для поцелуев и улыбок, срывается звериный рык, наполненный болью, обидой — и гневом, а в подкрадывающейся тьме отзывается таким же болезненно-гневным ревом черный дракон.
На другом конце королевства такие же нежные и красивые, словно кукольные, руки вцепляются в рыжие кудри, в васильковых глазах дрожат слезы, а пухлые карамельные губы, бледнеют и шепчут отчаянно:
— Что же теперь будет? С королевством? Со всеми нами? А с вами?
— Война, — получает она короткий и жесткий ответ и темные глаза смотрят решительно и сурово. — И нет больше никаких нас… да и не было наверное.
Крупные снежные хлопья кружатся в воздухе, укутывая белым пушистым саваном Остров Ликов, юноша под огромным чардревом поднимает лицо навстречу падающему снегу, распахнув большие карие глаза, вдыхает глубоко, словно на что-то страшное, но необходимое и давно откладываемое и отодвигаемое, решается… с кресла сползает бесшумно на заснеженный ковер из алых листьев худое и вмиг похолодевшее тело, лежит недвижимо несколько мгновений и тихо истаивает, оставляя лишь темно-синее одеяние да чуть примятый снег.
Черно-красный дракон взрезает небеса мощными крыльями, оглушая ревом и полыхая золотом глаз. Ветер треплет разноцветные знамена — здесь собрались не все, но очень многие. Все бросили и пришли на зов, сделав окончательный выбор и тем самым завершив наконец бесконечный процесс расстановки сил в грядущих событиях.
Двое склонились над столом, переставляют резные фигурки, тихо перешептываются, скользят руками по карте. Одинаково светлые волосы и одинаково черные легкие доспехи. Угольно-черная прядь в шелковистом серебре его волос. Ее волосы заплетены в многочисленные косы, а хитросплетения плотных кожаных чешуек доспеха подчеркивают заметно округлившийся животик.
— Мы выиграем эту войну, нам есть ради чего, — произносят они почти одновременно и в опасно сощуренных фиолетовых глазах разного оттенка раскачивается янтарное пламя.
Он осторожно убирает от ее лица прядь волос, кончики пальцев мягко оглаживают высокие скулы, губы соприкасаются в нежном и долгом поцелуе. Между ее ключицами сверкает большой черный бриллиант, ограненный в виде звезды, а на его руке кольцо — валирийская сталь и рубины, строгие формы, повторяющие одну, давно утраченную, корону…

Бран открыл глаза — его окружали пустота и тишина. Он смог! Он разогнал по углам тени несбывшегося, не дал завлечь себя в паутину кошмаров. Он переводил дыхание, на лице его играла счастливая улыбка. Хотелось праздника, как и всегда в моменты редких побед над терзающими его демонами. Рука ухватилась за витой золотистый шнур и тишину прорезал требовательный перезвон колокольчика. Конечно никакого праздника он устраивать не собирался и когда на зов колокольчика появились слуги приказал отвезти себя на открытую галерею, что и было исполнено.
Галерею освещали многочисленные кованые фонари, в окошечки которых были вставлены желтые и зеленые стекла, раньше еще были красные, но их он приказал убрать — слишком тревожным и зловещим был их кровавый отсвет. Сейчас галерея была залита теплым золотистым и таинственным зеленоватым светом, ему нравилось.
Он отослал слуг и остался переживать свой маленький триумф один. Мысли пребывали в удивительном спокойствии, ничто не тревожило, не пугало — редкое и сладостное умиротворение охватило все его существо. Неприятные треск и шуршание выдернули его из блаженного транса. Мотылек влетел в один из фонарей, привлеченный светом и теперь бился в попытках спастись, не понимая, что уже по сути мертв. Глупое создание. Бран равнодушно отвернулся от агонии мотылька, перевел взгляд в другую сторону и тут его ухо уловило звук мягких шагов. Почти кошачьих. Среди теней ощущалось присутствие. Бран улыбнулся.
— Я знаю, что ты здесь, — прозвенел его голос, усиленный эхом. — Выходи!
Из тени за колонной выскользнула тонкая невысокая фигурка. Служанка. Совсем молоденькая и хорошенькая, что глаз не отвести. Стояла перед ним молча, глаза в пол опустила, а руки теребили край белого передника. Забавно. Бран усмехнулся и потребовал:
— Посмотри на меня.
Девушка робко подняла глаза и все так же не двигалась. Бран рассматривал ее внимательным прищуренным взглядом, чуть покусывая губу.
— Симпатичная, мне нравится, — произнес он наконец, — побеседуем?
Девушка испуганно взмахнула ресницами и чуть заметно кивнула.
— Хорошо, — довольно кивнул Бран, — у меня нам будет удобнее.
Снова молчание в ответ и робкое покорное согласие. Ну прелесть же, мысленно восхитился он, а вслух сказал насмешливо:
— И убери эту гадость со своего лица. Я не желаю разговаривать с какой-то неизвестной девкой, пусть даже и очень хорошенькой.
Пухлые губки исказила совершенно чужеродная для них усмешка. Тонкая рука взметнулась вверх, что-то там подцепила незримое, стягивая давно мертвую иллюзию и открывая живое и хорошо ему знакомое лицо.

+3

117

спасибо за продолжение! А чем вызван выбор именно Малоры в соратницы Брану? В книжном каноне она старше Кейтилин Старк (мл.сестра Малоры в 275 году уже успела родить первого наследника Мейсу Тиррелу) - а здесь по тексту создается ощущение, что она гораздо моложе

24648,37 написал(а):

И она тоже была в том несбывшемся — протягивала ему руки и они кружились в танце, длинные серебряные косы хлестали его по плечам от слишком уж резких поворотов, а потом она взлетала высоко над полом на пару мгновений, как того и требовал танец, подхваченная его руками… так невыносимо легко было ему там все это проделать!

оу! Наш Бранчик неровно дышит в сторону Дени? ))

И все-таки, кто же его мучает видениями из параллельных реальностей?.. Вообще, глава - рекордсмен по вопросам и разным намекам-крючкам. Кого Бран спасал и от кого/чего, что творится с Лили, что это за загадки, почему она волк, что успела вытворить Санса, и т.д. Жечь флот, чтобы спрятать в костре супер-лучника (Арья?...) - так себе идея, да и согласится ли она? Бран ведь знает о встрече сестер

Отредактировано пани Ада (2020-12-07 18:40:01)

+2

118

24752,46 написал(а):

спасибо за продолжение! А чем вызван выбор именно Малоры в соратники Брану? В книжном каноне она по возрасту старше Кейтилин Старк (мл.сестра Малоры в 275 году уже успела родить первого наследника Мейсу Тиррелу) - а здесь по тексту создается ощущение, что она гораздо моложе

Не, она просто выглядит и чувствует себя такой вечной девой, а по возрасту вполне канонична. Она отчасти как материнская фигура рядом с ним, такая своеобразная компенсация, Бран же остался без матери когда сильнее всего в ней нуждался, вот оно и выстрелило. Сам он скорее всего не понимает этого, подсознательное. Ну и плюс она в моем восприятии плотно связана с магией, какой-то дар есть у нее, потому и понимают они так друг друга, родственные души))

24752,46 написал(а):

оу!... Наш Бранчик неровно дышит в сторону Дени? ))

Это так, невинное романтичное из неслучившегося прошлого, где Брана никто из окна не выбрасывал, он вырос и стал рыцарем королевской гвардии. Вот на каком-то пиру с королевой танцевал)) Джон в той реальности с Темной Сестрой вон ходит и король)) Такая хорошая добрая реальность, которой не случилось))

24752,46 написал(а):

И все-таки, кто же его мучает видениями?..

Это одна из самых важных загадок, будет разгадана ближе к концу))
Спасибо, что читаете))

+3

119

24755,37 написал(а):

Спасибо, что читаете))

спасибо, что пишете! пожалуйста не останавливайтесь - очень хочется дочитать до конца.
И вы пока отвечали, я успела накидать еще вопросов )

+3

120

24752,46 написал(а):

Вообще, глава - рекордсмен по вопросам и разным намекам-крючкам. Кого Бран спасал и от кого/чего, что творится с Лили, что это за загадки, почему она волк, что успела вытворить Санса, и т.д. Жечь флот, чтобы спрятать в костре супер-лучника (Арья?...) - так себе идея, да и согласится ли она? Бран ведь знает о встрече сестер

Все загадки связаны друг с другом, распутывать еще рано, не все вопросы поставлены, не все фигуры пожаловали в сюжет, все откроется в свое время))
А Сансик же Джону помогла под шумок на ДК свинтить, да еще и успела там с ним зажечь на прощание)) Бранушка эту вспышку проморгал, теперь вот негодует, злиться на нее и боится как бы она еще какой финт ушами не сделала)) И правильно боится))
Про флот и лучника - это не Арья. Бран и сам не знает кто это, он создал ситуацию для появления такого вот внезапного героя, но он не может этого героя назначить. Он поставил смертельную ловушку для Дени и теперь уже от ее действий все зависит, а Брану только ждать и надеяться.

24756,46 написал(а):

спасибо, что пишете! пожалуйста не останавливайтесь - очень хочется дочитать до конца.

Да куда ж останавливаться?)) Так все уже закрутилось, тут только продолжать и доводить до финала))

+3


Вы здесь » Лед и Пламя » Творчество фанатов » Фанфик: Огненная Тьма


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно