X

В один и тот же замок нередко ведет множество дорог...

Джон, "Игра Престолов"

Королева должна выслушать всех: знатных и простых, сильных и слабых, благородных и корыстных. Один голос может солгать, но из множества всегда добывается истина...

Дейнерис, "Буря Мечей"

Лорды - это золото, рыцари - сталь, но из двух звеньев цепи не скуешь, нужны серебро и железо, свинец и олово, медь и бронза и все остальные, то есть фермеры, кузнецы, торговцы и прочие люди. В цепи должны быть разные металлы, потому что стране нужны разные люди...

Джон, "Игра Престолов"

Если все люди будут вынуждены рыться в грязи, добывая пищу, кто из них найдет время взглянуть на звезды? Если каждому придется строить для себя хижину, кто будет воздвигать храмы во славу богов? Одни должны быть порабощены для того, чтобы другие стали великими...

Дейнерис, "Танец с Драконами"

Она попыталась представить себе, каково это - лететь по воздуху, сидя на шее дракона. Должно быть, так же, как когда стоишь на вершине горы, только лучше. Ты видишь под собой весь мир...

Дейнерис, "Битва Королей"

Мне кажется, что королева, которая никому не доверяет, столь же глупа, как и королева, доверяющая всем и каждому...

Дейнерис, "Буря Мечей"

Из олова не выкуешь железный меч, сколько ни стучи молотом, но это не значит, что олово бесполезно...

Джон, "Игра Престолов"

Предатель расскажет вам все, что вы захотите услышать, а потом предаст...

Джон, "Танец с Драконами"

Оглядываясь назад, я жалею, что книги не остались впереди сериала. Когда они (HBO) начали снимать, у меня было 4 напечатанных книги и 5 вышла как раз тогда, когда проект стартовал, и я никогда не думал, что они догонят меня, но они это сделали. Они догнали и перегнали меня! И это было немного странно, потому что шоу в какой-то момент оказалось впереди меня и двигалось в каком-то другом направлении. Я по-прежнему работаю над книгами, но вы узнаете мою концовку, когда они выйдут.


Джордж Мартин, июнь 2021

Лед и Пламя

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лед и Пламя » Творчество фанатов » Фанфик: Огненная Тьма


Фанфик: Огненная Тьма

Сообщений 121 страница 140 из 171

121

Глава 12. Неприкасаемые

…слепое упрямство — отнюдь не доблесть,
а слабость под личиной ложного оптимизма.
Джон Уиндем «Кракен пробуждается»

Дождь лил уже третий день и прерываться не собирался даже на короткое время. Мелкие капли монотонно барабанили по капюшону плаща. Арья мысленно вознесла благодарность сестре, настоявшей на том, чтобы пошить ей этот легкий плащ из тонко выделанной кожи, от холода он не защищал совсем, а вот в дождь оказался незаменим. Арья коротко вздохнула и взгляд ее быстро пробежался по унылому серому пейзажу вокруг. Хоть бы какая деревенька попалась! Пусть это будет самое захудалое поселение или даже просто чье-то одинокое жилище, она не привередлива, она не ждет и не ищет ничего кроме крыши над головой и горячего очага, у которого можно согреться. Ночевать под открытым небом ей не в новинку и ничего ужасного она в том не усматривала, но вот проклятущий этот дождь грозил через пару таких ночевок обернуться простудой, без которой она вполне может обойтись. Хуже болезни может быть только болезнь, приключившаяся в пути. А путь ей предстоял неблизкий, хоть она и проделала уже ровно половину его. Оставшаяся половина обещала правда быть не так тяжела, все-таки Речные земли это не Север.
Путешествовала Арья налегке. Да и много ли надо одинокому путнику? Удобная и теплая одежда, крепкие сапоги да острая сталь, все остальное не проблема, если прилагается туго набитый кошель. Об одежде позаботилась Санса, уж в этом она всегда разбиралась лучше многих и совершенно точно лучше Арьи, весело поблескивающих золотом монет тоже сестрица отсыпала щедрой рукой, а острую сталь она давно уже получила от братьев — неизменная Игла была с ней и напоминала о Джоне, а кинжал из валирийской стали, так и не получивший никакого имени, верно служил и был памятью о Бране.
При мысли о братьях Арье сделалось грустно и даже всплакнуть захотелось на минуту, а одиночество и стена из дождевых капель только подталкивали к такому несвойственному ей занятию, присущему больше Сансе. Вот уж у кого всегда были наготове слезы любого калибра, для каждого случая полагались свои слезы, так же как свои взгляды, свои интонации… она даже платья и те носила не просто так, а подолгу зависала перед распахнутыми шкафами раздумывая, что из ее обширного гардероба не только наиболее уместно в данный момент будет, но и станет ее союзником и тайным помощником. Санса на полном серьезе могла в беседу с одним из платьев своих вступить, когда Арья впервые это пронаблюдала — решила, что сестрица умом тронулась, но та задвинула ей длиннющую речь о том как важно правильно выбрать одежду и не только одежду, но и украшения и прическу и даже аромат духов, все это ужасно важно и может сыграть роль чуть ли не судьбоносную, примеры тоже не забывала приводить… Речь свою она толкала, расхаживая перед Арьей по своей гардеробной комнате, шурша расшитым шлейфом домашнего платья и какой-то кистью пушистой неистово размахивая. Минуте на десятой Арья окончательно потерялась во всех этих скользких шелках и душных бархатах, была спутана намертво жемчужными нитями и повержена окончательно сверкающим изумрудным гребнем, который Санса нежно поглаживала, будто живое существо. Дальше Арья просто сидела, невпопад кивала, осоловело хлопала глазами, делая вид, что слушает, а на самом деле боролась с неумолимо на нее наступающей дремотой, борьбу эту в итоге проиграв. Полное поражение ее ознаменовалось гулким стуком и несильной, но обидной болью — Арья, окончательно одурев от путаных сестриных речей, уснула, рухнув на стол за которым сидела и крепко приложившись лбом о столешницу. Санса поначалу попробовала было впасть в обиду на такое явное пренебрежение к своей персоне, но всмотревшись повнимательнее Арье в глаза вздохнула, рассмеялась, ухватила за руку и поволокла за собой по коридорам Винтерфелла, громко требуя немедля ей льда подать, а то «сестрица дорогая оступилась на лестнице так неосторожно и головой ударилась».
К этой, немного странноватой, Сансе привыкнуть оказалось на удивление легко, она была проще и спокойнее себя прежней, больше улыбалась и шутила, не придавала значения мелочам и главное — принимала людей такими какие они есть. Как она набралась такой мудрости гадать не приходилось — причиной был Джон. И он же был причиной ее неподдельных слез, ее счастливых улыбок, а иногда и искаженного лица, застывающего словно одна из масок в Черно-белом доме. За ее весельем, за ее силой, за умом и несгибаемостью скрывалась целая бездна боли и причиной тоже был Джон. Он вообще был причиной всего, вот за что ни схватись, куда ни посмотри, о чем не подумай — везде он.
Арья трясла и тормошила сестру, выпытывая и выманивая подробности, не из любопытства конечно же, видят боги, что нет, а из желания хоть как-то помочь ей, может быть как-то склеить сердце, которое не просто разбили, а испепелили буквально.
— Ну что ты нашла в том Джоне? — вопрошала она наконец сестру. — Нет, я понимаю, он замечательный и все такое, но — брат! Что ты усмотрела в нем сверх того? Чем он тебя так приворожил, я не понимаю…
Ох, как она тогда пожалела о своих опрометчивых словах и вопросе этом! Она-то, спрашивая об этом и прося подробности, имела в виду чувства и мысли, может быть причины почему никто больше сестру не привлекал, в общем спрашивала Арья о духовном и нематериальном, а по итогу вынуждена была слушать о вещах более чем материальных и прямо-таки откровенно телесных, а именно как красив их брат, какой он весь пленительный на ощупь, вкус и запах, какие волосы шелковистые если пропустить тугие завитки сквозь пальцы и какой у него при этом бездонный завораживающий взгляд, как он убийственно нежно и страстно целует и как он оказывается умопомрачающе сладко трахается… вот без подробностей последнего Арья очень хотела бы обойтись, но Сансу несло, глаза были хоть и сияющими, но совершенно больными и несчастными и прервать ее у Арьи просто духу не хватило. Завершив эти откровения, Санса растерянно взмахнула ресницами и закончила голосом тихим, страшным и преисполненным обреченного спокойствия:
— А ему меня никак не надо. Совсем не надо. Он меня не любит и не хочет и ему не жаль даже ни капли. Он не думает даже. Не вспоминает. Он никого кроме нее не видит. Ему там хорошо с ней, у ног ее лежать послушно, ему вот это надо, понимаешь? Он ради этого от меня отказался.
Арья совсем была растеряна и не знала, что думать и чему верить, потому что по словам Сансы каким-то слишком уж нереальным выходил Джон, не человек, а чистое искушение. Ну или проклятие. Кому как больше нравится. Только вот Джон таким отродясь не был и Арья после некоторого размышления списала такие явные преувеличения на влюбленность и привычку сестры все излишне драматизировать и сгущать краски, что конечно же не отменяло того, что Санса совершенно растерзана, все с ней неладно и плохо и надо ее срочно спасать.
Заглянуть бы сейчас в глаза Джону и поинтересоваться как он мог оставить Сансу одну в таком плачевном состоянии, предварительно сам же и ввергнув ее в это самое состояние. Не умещалось у Арьи в голове как можно было поскакать радостно к своей ненаглядной королеве, когда здесь семья, которая в нем нуждается.
Конечно Арья молчала и вслух ничего при Сансе не говорила, дабы не усугублять лишний раз, но про себя ругала своего самого любимого брата самыми последними словами и злилась на него так, как не злилась даже на восставшую из преисподней, где ей самое место и было, королеву. С ней-то все понятно, она им чужая, она — противник, враг, с которым надо вести войну и победить любой ценой, а вот что делать с Джоном было решительно непонятно…

В таверне было тепло и пахло пряностями, которые добавляли в вино по случаю прохладной погоды. Еще пахло свежей выпечкой, горячим воском, сухими травами, что целыми гроздьями свисали с потолка.
Час был поздний и народу почти не было. Какой-то человек в углу сидел над большой кружкой эля и высвистывал на побитой жизнью флейте заунывный, но довольно приятный мотивчик. Сам музицирующий был под стать своему инструменту — сильно немолод, с густой гривой темных спутанных волос, не сказать, что одет в лохмотья, но вся его немудреная одежка точно видала лучшие времена. И косой шрам от виска до подбородка, придающий лицу вид расколотой театральной маски. За столом музыкант пребывал не один, а в компании мрачного бородатого человека, облаченного, в необычный для такого места, темно-зеленый бархат. Бородач неспешно прихлебывал из кружки и что-то говорил своему приятелю, тот лишь изредка отвечал, почти не отрываясь от тихой своей флейты.
Еще была троица местных крестьян, что довольно мирно и относительно тихо обмывали какую-то мелкую сделку, весьма удачно между ними заключенную.
На хозяйском месте за высокой, сколоченной из грубых досок, стойкой восседала довольно миловидная женщина, в чьих руках негромко позвякивали спицы — пока не было других дел она что-то там вязала из неотбеленной шерсти неясного цвета.
Эта таверна была не самым лучшим заведением в Речных землях и Арья вполне могла бы выбрать местечко получше и почище, но зато здесь совершенно точно было вкусно и здесь был старый знакомец, с которым она была рада повидаться. Она с удовольствием уминала вкуснейший пирог с индейкой и грибами, до этого навернув миску восхитительного тыквенного супа, а еще ее ждали сладкие медовые булочки и крепкий эль пенился в кружке. В очаге потрескивал огонь, на столах теплились свечи, а вокруг плеч уютно обернулся, пусть и колючий, но такой теплый плед. А напротив сидел и довольно улыбался старый приятель ее прежних странствий. Со времени последней их встречи Пирожок прибавил малость в росте и заметно раздался вширь, повзрослел, возмужал и отпустил даже густую курчавую бороду. Появлению ее он жутко обрадовался, долго тряс ее руку, светясь улыбкой, после живо метнулся к хозяйке, что-то там на ухо ей шепнул, еще и бровями выразительно поиграл. Дальше Арья была подхвачена, усажена на самое лучшее место, укутана в плед, перед ней почти сразу же образовались тарелки и миски с едой, а Пирожок, явно довольный собой, уселся напротив, пристроил перед собой большую дымящуюся кружку и у них потекла сама собой беседа ни о чем и одновременно обо всем на свете. Они говорили о самых простых и незамысловатых вещах, Пирожок рассказывал о мирной и размеренной своей жизни, Арья выдала парочку историй о своем плавании, избегая иные темы, потому что уж Пирожку точно без надобности все эти битвы с мертвецами, игры в престолы и вернувшиеся из небытия королевы.
— Ты хоть денечка два побудешь у нас или поутру в путь? — вопрошал ее Пирожок. — Если остановишься у нас немного, то скоро тут будет ярмарка, ягод навезут и я буду печь трубочки с вишней, тебе точно понравится.
Арья неопределенно пожала плечами, она и сама еще не решила когда продолжит свой путь и намеревалась подумать об этом перед сном. Вишневые трубочки конечно были аргументом несерьезным, а вот небольшая передышка в пути была бы ей кстати, а заодно неплохо было бы убедиться, что все эти дни и ночи под бесконечным дождем не свалят ее с простудой, потому что если уж и болеть, то лучше здесь, с возможностью отлежаться пару дней в тепле, чем в дороге. Арья широко зевнула, утыкаясь в колючую поверхность пледа — спать хотелось нестерпимо.
— Комната для тебя скоро будет готова наверное, — улыбнулся Пирожок и кивнул вслед паре бойких девиц, что деловито протопали по узкой лестнице на второй этаж, проскрипев немилосердно ступеньками, — вон как девчонки носятся. Стараются.
— Ну могли бы уж так и не убиваться, — заметила Арья, — я не привередливая. И уж точно не капризная.
— Ты ж ведь не абы кто, а благородная леди! Потому и стараются, — немедля возразил ей Пирожок, абсолютно искренне кажется не понимая, что леди тоже бывают разными.
— Ну леди, — нехотя согласилась Арья, — вы ж все разве дадите про это забыть? Спасибо, что хоть принцессой не величаешь, а то уже находились умники. Развелось родни с коронами на головах, страшное дело, скажу я тебе! И вот даже если и леди вдруг, то почему сразу все ведут себя так, словно я капризная дурочка в кринолинах? Разве я похожа? Да ни капли! И если б ты не сказал своей хозяйке кто я, то может она бы вообще не догадалась, а то и вовсе погнала меня взашей отсюда.
— Э, не-е-ет, — протянул Пирожок, — может раньше ты и могла кого обмануть, но теперь уж все. Вот только посмотреть на тебя и сразу понимаешь, что перед тобой леди, самая что ни на есть настоящая.
— Можно подумать ты тех леди много видел за свою жизнь, чтоб отличать настоящая она там или прикидывается, — чуть насмешливо проговорила она, делая добрый глоток эля.
— Ну, много не много, а еще одну, кроме тебя, видел, — важно сообщил ей Пирожок, — да. Леди Рослин, супруга лорда нашего Талли. Была тут у нас с большой свитой, мимо проезжая. Долго сидели они, потому как миледи в тягости была и ей в пути нехорошо сделалось, а тут мы как раз рядом. Свита ее вся тут расселась, а сама она со служанками наверх поднялась. Мы свите умучились тарелки таскать да кубки, то одно, то другое им. А миледи только сидела наверху и ей туда чаи травяные носили, а после знахарка местная прибежала, за ней сразу кого-то отправили и миледи сразу полегчало, как старуха эта там что-то колдовала над ней. А после значит леди Рослин спустилась и моего смородинового кекса пожелала попробовать. Очень ей понравилось тогда, она мне сама, своей ручкой, золотого дракона дала. Вот так-то, — многозначительно причмокнул Пирожок, явно гордясь собой и своими пекарскими талантами, которые аж целая леди оценила.
— Ну и как тебе леди Рослин? Красивая? — задорно подмигнула Арья.
— Так разве ж леди некрасивые бывают? Конечно красивая, — уверенно сказал Пирожок, — она вообще такая… ты знаешь, маленькая, голосок тихий-тихий, а слышат ее все. И кажись даже побаиваются малость.
— М-м-м… — блаженно закатила глаза Арья, надкусывая сладкую булочку, пропитанную медом и мгновенно забывая про Рослин, — знаешь что, друг мой Пирожок, я на обратном пути тебя с собой в Винтерфелл заберу. Сестра моя, как только вот такую булку твою попробует, так сразу же тебя произведет в рыцари, а если ты ей из лимонов что изобретешь, то пожалуй, что и лордом сделает.
— Да ну тебя, Арри, — отмахнулся Пирожок, по старой привычке именуя ее тем мальчишеским именем, — шутки все шутишь.
— С чего ты решил, что я шучу? Вовсе не шучу. Если хочешь, то и впрямь можешь со мной на Север отправиться, сестра моя точно такому умельцу рада будет, — тепло улыбнулась Арья. — Получишь должность в замке, станешь почтенным человеком. Ты мне сейчас ничего не говори, ты подумай хорошенько, а я как стану возвращаться, так непременно к тебе сюда загляну, тогда и ответ мне скажешь. Ну и если надумаешь ехать, то сразу со мной и отправишься.
На этой ноте дружеская беседа была завершена, потому как подбежала одна из тех девиц, что служили горничными, и сказала, что комната для миледи готова. Арья всех тепло поблагодарила, подмигнула Пирожку и начала взбираться по крутой лестнице, при первом же прикосновении, издавшей недовольный скрип. Чей-то легкий и цепкий взгляд, проводивший ее передвижения, почувствовала не сразу, а когда почувствовала и обернулась, то ничего подозрительного не заметила. Списала на чье-то праздное любопытство и продолжила свой скрипучий подъем навстречу горячей ванне и теплой постели.

Королевская гавань была почти прежней, во всем напоминая тот, никогда не спящий, шумный, кипящий и бурлящий город, где рождались, жили и умирали люди, в который она приехала совсем еще девочкой, вместе с отцом и сестрой. Прежней столица была на первый, поверхностный, взгляд конечно же, а если чуть внимательнее всмотреться, увидишь страшные следы, оставленные драконьим пламенем. Впрочем искалеченный город Арью не пугал, иное пробирало ее холодком по спине — отметины драконьего гнева на людях, следы жутких ожогов на телах тех, кто смог выбраться живым из воющего ада во время штурма столицы. Многие, носившие на себе печати ее безумия, едва ступили на порог юности, вчерашние дети. Как та девочка, которую она не смогла спасти. Сейчас, когда она проезжала по улицам столицы, Арья снова погружалась в тот давний кошмар, где она, испуганная и растерянная, металась беспомощно и ничего не могла сделать, все ее умения и знания не стоили и гроша, она была незначительной песчинкой, сухим листом, подхваченным ветром судьбы, ее жизнь и ее смерть были в руках чудовища, проливающего потоки пламени с небес на некогда счастливый и живой город. И это был не дракон. Дракон был лишь магической тварью, ожившим темным чудом, инструментом в руках кровожадного монстра с красивым девичьим личиком и неземными глазами. Сердце в груди выстукивало свой ритм все отчаяннее по мере того как Арья погружалась в воспоминания, к глазам подступали слезы и вызревала в ней упрямая мрачная решимость. Она бы поклялась себе самой сейчас, что не позволит больше драконьему пламени прикоснуться ни к кому из живых, что не допустит больше горящего города, но такая клятва была слишком самонадеянна и опрометчива, потому что случиться может абсолютно все и вот в эту самую минуту ее и всех людей вокруг может накрыть тень драконьих крыльев. Арья стиснула зубы, усилием воли изгоняя болезненные воспоминания и горькие мысли о том как они все на самом-то деле беззащитны и уязвимы, и взгляд ее устремился вверх — затянутое белыми пухлыми облаками небо было тихим и пустым. Вот только отныне оно не было безопасным, над всеми ними висела неизбежная угроза, как проклятье, подвешенное колдуном на свою жертву, как отложенная на неопределенное время казнь для приговоренного. Хищник наметил добычу, заклеймил ее и теперь выбирает момент для решающего броска. Быть добычей Арья не желала.

Туго натянутая струна. Дрожит, того и гляди порвется, повиснут обессиленные безжизненные обрывки и не связать уже и не сшить, не срастить никаким колдовством обратно, а потому истово хранить и беречь, опасаться вздохнуть рядом посильнее. Слишком хрупкий. Напряженный. Обманчивая прочность. Иллюзорное спокойствие. Лгать он умеет отменно — ему верят, не задумываясь даже о вероятности лжи. Арья не верит, потому что смотрит своими глазами и видит дикую, нечеловеческую усталость в глазах брата. Ей хочется обнять его, укрыть и охранить от всех забот и тревог, ему и так досталось слишком много. Только вот он не позволит ей и никому другому тоже, ему отвратительна слабость и он так неистово отрицает свою уязвимость, что Арья робеет и невольно отступает.
Ох, Бран… неизменный ее соратник по детским играм, родная неспокойная душа, всегда смеющийся чудесный мальчик, ловкий и подвижный, обещавший вырасти в прекрасного мужчину. Уже не вырастет никогда. Так и останется навечно хрупким юношей, вынужденно спокойным и умиротворенным. Сказать ему о том как ей жаль Арья не посмела, не рискнула этот хрупкий и непрочный кокон трогать, которым он себя опутал. Кто она такая, чтобы к нему вот так в душу лезть? Ну сестра и дальше что? Он ее к себе в душу не звал, значит так ему легче и лучше, в конце концов есть такие ноши, которые и впрямь не так тяжелы, если несешь их в одиночку.
Взгляд у него стал совсем невыносимым, прорезает словно тонкий клинок и кажется, что видит насквозь. Арья отводит взгляд, делая вид, что хочет налить себе вина, но и она и Бран знают, что вино — лишь предлог, чтобы выскочить из капкана проницательных и цепких глаз.
— Понятия не имею, что ты задумала, но я тебе не позволю это осуществить, — голос звучит мягко, но давит при этом нестерпимо, прямо-таки проползает в каждую пору на коже, подчиняя себе.
Арья посмеялась над Сансой, когда та говорила о сложностях общения с их венценосным братом, а теперь вот мысленно просила у сестры прощения за свою насмешку, потому что поняла наконец, на своей шкуре ощутила да и то лишь по касательной, мимоходом. Как же Санса выдерживает его раз за разом и при том ухитряется не утратить себя и самое главное — любви к брату? Еще и в спор с ним вступает и даже ухитряется из споров этих иногда, пусть и с сомнительной, но все ж таки победой, выходить. Какая же чертова прорва силы и выносливости в этой рыжей, что приходится им сестрой? Кукольная принцесса, сделанная из кружев, ирисового аромата и сахарной пудры, внезапно оказалась живучей как дикая лесная кошка и изворотливой как песчаная гадюка. Арья мужественно вздернула подбородок повыше и посмотрела Брану прямо в глаза, если уж Санса может выстаивать против него, то она и подавно сможет.
— И как же ты мне не позволишь, дорогой братец? — нарочито задиристым тоном вопросила Арья. — При всей моей любви к тебе, ты мне не король даже. Я — северянка, а Север ныне независимое королевство и если кто и может мне приказывать, то это Санса. Она мои планы между прочим одобрила.
— Дорого запросила за одобрение? — проницательно сощурил глаза брат и сразу же осадил ее еще не успевшее даже как-то выразиться возмущение. — Ой, ну вот не делай такое лицо оскорбленное! Будто я не знаю Сансу! Она просто так ничего не делает.
— Зря ты так о ней, — укорила его Арья, — она думает о благе семьи и о своем народе. Она хорошая сестра и хорошая королева.
Бран закатил глаза, попутно обронив ироничный недоверчивый смешок.
— Все, что делает наша дражайшая сестрица, она делает на благо одного единственного человека — себя. Уж мне ли не знать!
— Ты к ней несправедлив! И раз так говоришь, то совсем ее не знаешь! — мгновенно вспыхнула Арья.
— Да уж куда мне! — голос брата прямо-таки сочился неприкрытым сарказмом. — Это ведь не я тут с ней и ее дурным характером четвертый год уживаюсь. И заметь — всегда был в ее отношении крайне терпелив и снисходителен, чем она мне никогда не отвечала, а напротив только и делала, что изводила меня своей несносностью и капризностью, пользуясь моей к ней неизменной любовью, — к концу этой речи весь сарказм из голоса брата испарился и на смену ему пришла совершенно искренняя обида.
Арья не знала смеяться ей или плакать. Они все прошли нелегкий путь, многое пережили, взлетели выше чем могли помыслить когда-то, а остались все теми же детьми с взаимными обидами, непониманием и неизменными жалобами друг на друга. Что ж возможно будь живы их родители они бы умилились и посмеялись над этим, но родители были мертвы, как многие другие. Они четверо сумели уцелеть, правда так вышло, что разбрелись по миру, но сейчас пришло время стае снова собраться вместе. Иначе ведь не выжить — этот урок они хорошо выучили. Поэтому Арья отбросила все лишнее и сосредоточилась на главном.
— Нашей сестре плохо, Бран. Что-то происходит нехорошее с ней и вокруг нее. Если мы не поможем ей, то случится беда.
— Я знаю, — мгновенно уловил и перенял ее серьезный тон брат, — это моя ошибка, моя вина. Я просчитался. Недооценил. Этого можно было избежать, надо было лишь отдать ей желаемое.
Желаемое? Это он о Джоне…? Арья ужаснулась своей мысли и тут же ее отбросила, как нелепую, но на всякий случай уточнила.
— Бран, я правильно тебя сейчас поняла? Говоря «желаемое» ты подразумевал…?
— Ага, — беззаботно кивнул тот, — я о нем. Надо было выдать ей его, обвязав подарочными лентами, и куда меньше проблем сейчас легло бы мне на плечи.
— Ты в своем уме, Бран? — Арья даже возмутиться не смогла как следует от шока. — Ты говоришь о нашем брате так, словно он забава, игрушка.
— Так он и есть игрушка. Красивая, своевольная, редкая и очень опасная, если попадет не в те руки. Впрочем уже попал, сам прыгнул в одну наглую хищную лапу, ну, а лапа та не преминула его сцапать, ей, лапе этой, все нужны и до всего дело есть, как оказалось. Хлопнула наша королевишна себя по тугому бедру, скомандовала «к ноге!» и он побежал послушно, — в темных глазах Брана заплясали злые огоньки, голос понизился до хрипловатого полушепота и прорезалось в нем неприкрытое ехидство с оттенком горечи. — Сладко целует, на ручках носит, любой каприз бежит исполнять. Под ноги ей стелется, — на этих словах Бран с отвращение сплюнул и следующие слова тоже будто выплюнул в гневе. — Я только одному рад — дракон его мертв давно! Хотя он и без дракона… Спятившая бесноватая тварь!
Арья слушала с округлившимися глазами и открытым ртом, едва совладала с собой, сглотнула и сипло выдохнула внезапно пересохшим горлом, закашлялась и наконец вымолвила, обретя дар речи:
— Бран, я понимаю, что ты зол, но все же хочу напомнить — ты говоришь про нашего брата сейчас, а потому прошу тебя выбирать слова.
— Я говорю про принца Эйгона Таргариена, не припомню такого среди наших братьев, — отрезал он холодно.
— Не называй его этим именем! — Арья вскочила в ярости, сжимая кулаки. — Его зовут Джон!
— Да неужели? — брат расплылся в издевательской улыбке, вспышки ее гневной словно и не заметив при этом. — А чего это тогда мне тут недавно послание пришло от принца Эйгона Таргариена, не подскажешь? Личное. Очень личное. А в послании знаешь что было, а? Головы, сестричка, го-ло-вы! — с громкой и жуткой торжественностью провозгласил Бран.
— Головы…? — Арья с размаху рухнула в кресло и уставилась в темные сверкающие глаза. — Какие еще головы?
— Головы, — подтвердил он с улыбкой. — Это он со своей ненаглядной королевой в Просторе порезвился так. Вот жил-был в Просторе лорд и жил бы дальше, если б не поехал на переговоры с нашей дивной драконьей парочкой. Шестнадцать отрезанных голов передо мной положили. Они их сами, кстати, резали, своими руками. Скучно им что ли, раз таким лично занимаются? Или просто отравленная кровь дает себя знать таким вот образом? Ну что думаешь, сестрица дорогая? Ничего пока? Ну будет еще время мнение составить. И рассказанное мной сейчас — лишь один крохотный момент из всего ими устроенного. И никто его не неволит и не держит, никто не заставляет. Все сам.
— Я не могу… — Арья чувствовала как бледность заливает ее лицо, — не могу поверить. Не проси меня, слышишь?! Не смей просить поверить! — выплеснула больным отчаянным криком и сразу после этого крика зашептала умоляюще: — Бран, миленький, скажи, что неправда, скажи, умоляю. Скажи, что это не он, не наш, не мой Джон, ведь он такой всегда был… и он до последнего таким и оставался… хорошим, всегда знал как правильно и никогда бы… скажи, прошу, что неправда.
— Прости, — проговорил Бран, протягивая ей руки ладонями вверх и когда она вложила в них свои холодные и почти утратившие чувствительность кончики пальцев, сразу же сжал горячо, стремясь видимо этим жестом показать, что он с ней и разделяет ее горечь, — лгать я тебе не стану. Я сам видел все о чем говорю… ну, не совсем сам, но ты поняла. И именно он прислал мне это страшное послание. Не она. Она вообще никакого касательства к этому посланию не имеет. Так что никакого брата Джона у тебя больше нет. Мне правда очень жаль.
— За что он с нами так? Мы ведь ничем не заслужили… Ну не за Стену же это месть! И не за трон, который ему никогда не был нужен! Да он же сам тогда сказал, что все понимает!
— Конечно нет. Не за трон и не за Стену. Это нам за нее, — Бран грустно улыбнулся.
— Он сам убил ее!
— Сам. Только вот любить не прекращал и, поверь мне, мы даже еще не начали пожинать плоды этой любви. Жуткими будут эти плоды и накормит он ими нас всех досыта. Вколотит в глотки и рука не дрогнет.
— Да за что?! Никто ведь не виноват перед ним ни в чем! — вскричала она беспомощно и тихо прошептала следом: — Мне бы с ним поговорить… просто поговорить. Я бы смогла до него достучаться, смогла.
— Да плевать он хотел кто там виноват или нет, — отмахнулся от ее наивного аргумента Бран. — Нет над ним более никаких королей и богов кроме нее и не помогут никакие разговоры. Он ее выбрал, Арья! Очнись ты наконец! Он с ней вместе против меня начал войну!
— Все из-за нее! — не могла, не способна просто была Арья принять любимого самого брата как чужого отныне, как врага им всем и перенесла вину и ответственность на ту, что своим появлением испортила все и продолжала портить.
— Из-за нее, — спокойно согласился Бран, — но признай — она того стоит. Она удивительная на самом-то деле, ах, видела бы ты ее по возвращении! Танцующее пламя! Мечта, а не девушка! Таких как она нет больше и не будет уже никогда. Она ведь живая легенда, ты понимаешь это? — брат был серьезен как никогда.
— Уж не влюбился ли ты братец? С таким восторгом говоришь о ней, — насмешливый тон сам собой у нее образовался, не могла Арья понять эти страсти по драконьей королеве.
— Тоже скажешь — влюбился, — передразнил он ее, — просто признаю очевидные вещи и не имею привычки недооценивать противника. Мы как угодно к ней можем относиться, но это не отменяет того кто она есть и того факта, что она действительно стоит, чтобы за нее сражаться. Для определенного типа людей разумеется.
— Она не стоит ничего, — медленно и с нажимом проговорила Арья. — И она никто — лишь обезумевшая кровожадная тварь, что выползла из пекла каким-то чудом. И я намерена загнать ее обратно. Жаль, что тогда не добралась до нее. Сейчас доберусь и вырежу сердце, а после отволоку тело на Север, разрежу на кусочки и волкам скормлю. Чтоб уж наверняка упокоить! Чтоб точно нечего было возвращать!
— Ты этого не сделаешь, — веско и тихо проговорил Бран. — Я не позволю тебе и не отпущу к ней.
— Назови хоть одну причину мне тебя послушаться?
— Сейчас мною задействован один план… если нам повезет — твое вмешательство не потребуется, — говорил брат медленно и по тому как тщательно подбирал он слова, Арья поняла, что детали плана он сообщать ей не собирается.
— А может и не повезти? Ведь так? — продолжила она гнуть свою линию.
— Может, — покладисто согласился с ней Бран снова, он вообще, как она заметила, старался не спорить лишний раз ни с чем.
— И тогда ты не станешь пытаться меня удержать? — логично предположила Арья.
— Стану, — а вот это было неожиданно.
— Вот мы и вернулись к вопросу о причине, — подвела она короткий итог. — Назови хоть одну.
Брови Брана сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию — он словно сам с собой борьбу вел, или сам с собой же спорил, наконец видимо пришел к какому-то решению, вскинул на нее глаза, а рот его исказила болезненная гримаса и вообще весь облик пропитался болью и внезапно — страхом.
— Потому что я люблю тебя. Потому что ты моя сестра и я тобой дорожу. И потому что она целует твою смерть, — тихий его шепот прервался, он чуть слышно всхлипнул, немного помолчал и в отчаянии выкрикнул, — он же убьет тебя, Арья!
— Он? — не поняла Арья, ошеломленная таким внезапным поворотом. — Кто он, Бран? Ее дракон? Но ты сказал «целует», она что дракона своего целует? Впрочем не удивлюсь, если не только целует, — рассмеялась она нервно и громко.
— Не заставляй меня рассказывать, — казалось, что сейчас слова причиняют Брану физическую боль, с таким усилием они выталкивались из его рта. — Не сейчас хотя бы. Туманно слишком. И больно. Я вообще не должен был. Я боюсь сильно за тебя, потому не сдержался. Прости меня за это.
— За что ты извиняешься? — Арье стало жутко неуютно от того, что он и правда себя сейчас виноватым чувствует непонятно в чем.
— За тревогу, что сейчас поселилась в твоей душе.
— Никакой тревоги у меня нигде не поселилось, а придет — выгоню, — с улыбкой заверила его Арья. — Не смей казниться из-за ерунды, ни в чем ты не виноват. И про это туманное, как ты сказал, тоже забудь. И вообще, знаешь, что я тебе скажу? Если дойдет до того, что я все же отправлюсь к ней, то будет там кому мне помочь. Рядом с ней ходит один старый мой приятель и говорят она ему доверяет, — хитро улыбнулась она, — так что одна я не буду.
— Только не говори, что ты о Джендри сейчас… — недоверчиво покачал головой Бран.
— Я конечно могу не говорить, но вообще я именно о нем, — закивала Арья, — он вообще-то любит меня, даже замуж звал. Так что… — она многозначительно подмигнула.
— Арья, Арья, Арья… — нараспев повторил Бран ее имя, — как же ты, при всем твоем уме, наивна в некоторых вопросах. Он повязан с ней намертво, с самого начала во все ее дела вовлечен и самое деятельное участие в них принимает. Так что ничем он тебе помогать не станет. Времени прошло немало, а люди имеют свойство меняться — не забывай об этом.
— Он не изменился, а попал под влияние, — уверенно заявила Арья, — он хороший человек и ему не чужда благодарность, а ей он обязан всем. Думаю, причина его участия в ее делах именно в этом кроется — он себя ей обязанным чувствует. Я найду способ с ним встретиться, мы поговорим и…
— Ты и правда считаешь, что иногда достаточно просто поговорить с человеком? — не стал ее дослушивать брат.
— Да, я так считаю. Главное найти правильные слова и быть искренним. Для меня в свое время такие слова нашел один человек и тем спас мне жизнь скорее всего.
— И кто этот чудо-человек? — судя по тону, Бран ей не верил.
— Это уже неважно, он мертв. Он был хорошим человеком… в глубине души… очень в глубине. С тех пор я верю, что до каждой души можно достучаться правильным словом… если конечно есть душа.
— Нет, ты все-таки возмутительно наивна, — покачал Бран головой. — Знаешь, я тебя не стану переубеждать, но расскажу кое-что занятное, а там уж ты сама подумай.
Арья уселась поудобнее, подперла рукой щеку и изготовилась слушать и Бран начал рассказывать неспешно и тем мягким голосом, каким обычно сказки на ночь рассказывают.
— В самом начале их веселенькой прогулки по Простору случилось вот что — несся твой Джендри на коне через свое войско, красивый и на папеньку своего в молодые его годы ужасно похожий. Его конечно приветствовали бурно и шумно, его там вообще в Штормовых землях любят. А она на драконе прилетела и как приземлилась он к ней значит устремился, с лошадки соскочил, ручку ей поцеловал, ну как положено все в общем, да. А после как подхватит ее на руки! Ну она дева легкая и стройная, чего бы и не подхватить? Тут, думаю, и я бы справился, а уж ему она и вовсе как пушинка. Так вот, он ее значит подхватил и прямо на плечо себе усадил, представь только! Она руки вскинула, машет приветственно и хохочут оба, счастливые такие. А Дрогон позади них как крылищи свои раскинул и все солнце ими закрыл, будто к закату сразу стало, хоть и полдень, а он еще и взревел! Представляешь что там с людьми творилось? Орали, вопили как одержимые, в щиты колотили… полной ложкой откушали вдохновения на бойню в Просторе. Такая вот история у нас приключилась, — закончил он рассказ и сразу же поинтересовался, — что скажешь?
— А что тут говорить? — протянула Арья несколько разочарованно, ожидала она явно чего-то более интересного. — Покорять толпу она, так понимаю, всегда умела, к пафосным таким вот жестам тоже всегда была склонна, так что чего тут необычного? Ну Джендри разве что… да и то ничего особенного он не сделал, скорее поддался влиянию момента ну и ее влиянию.
— Так-то оно так, только вот ведь самое интересное в другом, — мечтательно промурчал Бран, щуря глаза с искрами веселья в них, — все это, милая моя сестричка, уже было. Только на месте Дрогона была Мераксес, на месте Дейнерис — Рейнис Таргариен, а на месте Джендри — Орис Баратеон. И они проделали ровно то же самое в самом начале своего похода на Штормовые земли, которыми в те времена, как ты наверное знаешь, правил король Аргилак Надменный. Ну судьбу последнего штормового короля ты тоже знаешь, думаю, — улыбнулся Бран и добавил: — А Рейнис и Орис тогда своим представлением неплохо на битву свое войско вдохновили. Вообще такими вот яркими пафосными моментами пренебрегать не следует, как показывает история, люди такое любят.
— Ты на что мне сейчас намекаешь? — Арья скривила губы в недоверчивой усмешке. — Что он перерождение своего славного предка? Или что в Джендри вселился дух Ориса Баратеона? Если так, то надо его срочно спасать, — Арья состроила сосредоточенное лицо и сделала вид, что глубоко и всерьез задумалась о том как же избавить давнего друга от духа навязчивого предка.
— Да ну тебя! — воскликнул Бран и замахал на нее руками. — Никто ни в кого не вселялся, никто не перерождался, это все бред полнейший! Каждый тот кто он есть, так что не наворачивай пожалуйста мне тут рулет из мистики и привидений. Ты лучше взгляни на всю картину в полном объеме, сквозь пласты времени и оцени как повторяются моменты, как закольцовывается порой история… такие совпадения бывают редко и почти всегда они — знак грядущих событий. Я вот все думаю и думаю об этом, а разгадать никак не могу. Теперь вот и ты подумай, две головы лучше ведь чем одна, а ты порой на мир очень необычно смотришь… обещай мне, что не отмахнешься от меня сейчас формальным согласием для виду и чтоб не обижать, а правда подумаешь.
Бран, излагая эту просьбу, был серьезен и на шутки не настроен, кажется и впрямь было важно ему, поэтому Арья не стала возражать, хоть и не понимала, что там можно понять и как это чему-то поможет, но кивнула, соглашаясь.
— Подумаю, брат. И даже книжки про завоевание почитаю, чтоб лучше думалось.
— Зачем тебе книжки, когда у тебя есть я?! — распахнул он на нее глаза изумленно и даже как-то обиженно. — Спрашивай и я все тебе расскажу в лучшем виде и самом подробном, а главное — без всякого вранья и искажения фактов.
— Прости, — искренне покаялась Арья, — я как-то и не подумала… жаль, что ты показать не можешь ничего, я бы не отказалась посмотреть.
— И что ты жаждешь увидеть? Какие моменты выбрала бы? Пламенное поле? Или сожжение Харренхолла? А может битву драконов над Божьим оком, это когда принц Деймон Таргариен перепрыгнул со спины своего дракона…
— Да знаю я про его героический прыжок, — перебила Арья и отрицательно качнула головой, — нет уж, довольно с меня Таргариенов и их драконов. Пока она столицу жгла, я впечатлений набралась столько, что на всю жизнь теперь хватит. Еще и поделиться могу. А посмотрела бы я, будь это возможно, на деяния наших предков на Севере. И никакой войны чтобы.
— Да, мирное время прекрасно, а война омерзительна во всех своих проявлениях, но нам ее не избежать, нас в нее вовлекли и выбора не оставили.
— К слову о войне, — проговорила Арья задумчиво, — а почему она не убивает никого?
— Не понял, — воззрился на нее Бран с искренним удивлением, — она очень даже убивает.
— Я не об этом. Я о нас — о тебе, обо мне, о Сансе, о твоем деснице, да и о Джоне тоже. Он вообще самое большое мое удивление, как мне думается, его она должна была убить первым. Не знаю… прилететь и сжечь Винтерфелл вместе с Сансой. После начать выжигать столицу. Она ведь должна быть на всех ужасно зла… но столица нетронутая стоит, к Винтерфеллу она и близко не подлетала, а Джона приняла с распростертыми объятьями. Странно это все.
— Ах вот ты о чем, — Бран расплылся отчего-то в довольной улыбке, — Ну это просто совсем — мертвые враги ей неинтересны. Мертвые ведь ничего не чувствуют, а значит с ними ничего и не сделаешь. А так нас можно всех вовлечь в свои игры, ну, а Джон тут вообще особый случай и для меня пока, если честно, все между ними происходящее большая загадка.
— Может она припасла другую месть для всех нас? Более изощренную?
— С чего ты взяла, что ей нужна месть? Она даже не обижена и со всеми бесконечно мила была при встрече. Она как будто что-то узнала там, за гранью, очень важное и это знание ее всю перевернуло, переменило… нет, не в лучшую сторону совсем, а в другую просто… не знаю я как тебе объяснить! Это как раз тот случай, когда своими глазами надо видеть.
— Вот и Санса так мне сказала, — грустно улыбнулась Арья.
— И она права. Надеюсь тебе не доведется лично увидеть все эти… странности. Любые соприкосновения с ней нынешней крайне неприятны. Порой даже болезненны, — Бран поморщился, словно от боли и пронзил ее все понимающим и заранее все знающим взглядом. — Ты конечно же не послушаешься меня и сбежишь, если вдруг удача обойдет нас стороной… вот что прикажешь мне с тобой делать, а? Под замок тебя посадить? Сбежишь. В цепи заковать и стражу приставить? Не смогу я так с тобой обойтись. Умолять тебя? Запугать? Шантажировать? Не сработает. Ты разрываешь мне сердце, сестричка.
— Давай пока будем надеяться, что тебе не придется меня держать и отговаривать, а мне от тебя тайком сбегать. Потому что на самом деле мне не хочется. И мне не нравятся такие вещи, я бы хотела мирной жизни без потрясений и внезапностей. И еще я хочу получить от тебя обещание… — Арья замолчала, запнувшись. Почему-то сложно оказалось сказать давно надуманное и решенное сейчас, глядя в темные внимательные глаза брата.
— Говори. Что ж ты замолчала? Начала же уже, так заканчивай, — голосом Брана можно было воду замораживать, превращая вечно подвижную стихию в глыбы застывшего льда.
Арья набрала в грудь побольше воздуха.
— Война не будет вечной, рано или поздно кто-то в ней победит. Если победим мы, то когда все будет кончено, ты отдашь мне нашего брата, — последние два слова она произнесла очень веско, прямо-таки надавливая на них, словно подчеркивая. — Я клянусь тебе, что он не причинит никакого вреда, не сделает ничего против тебя, а ты поклянись мне здесь и сейчас, что не тронешь его. Неважно, что он сделал и еще успеет сделать, но если мы все будем живы — я заберу его с собой.
— Заберешь? — насторожился Бран. — Куда? В новое плавание?
— Не будет нового плавания, — решительно отрезала Арья. — После всего я вернусь в Винтерфелл и Джон вернется туда же.
— И что ты там будешь делать?
— То, что и должна была сразу — стану десницей королевы.
— А Санса знает, что у нее предполагается десница? Пока она обходилась как-то и более того — все намеки своих лордов, желающих получить заветную брошь, отметала мгновенно, да еще и высмеивала самых уж нелепых предлагающих себя на эту должность.
— Мы вместе приняли это решение, — спокойно ответила Арья, — а идея так и вовсе была ее.
Бран удивленно выгнул бровь и впал в раздумье, кусал губы, хмурил брови, беззвучно шептал, барабанил быстро и нервно пальцами по ручкам кресла, наконец пришел к какому-то итогу и приобрел вид спокойный и даже радостный.
— Это отличная новость. И прекрасное решение, пожалуй лучшее из всех возможных, — озвучил он свое мнение. — Вы с Сансой меня безмерно порадовали.
— А что на счет Джона? — Арья не намерена была отступать или сдаваться, она вытащит Джона отсюда и вернет домой. Она обещала — Сансе и самой себе.
— А справиться ты с ним сможешь? Унять разбуженного зверя? — получила она вопросы, вместо ответа. — Ты же не можешь не понимать сколько всего он способен натворить.
Арья понимала, более того она помнила — тлеющие угли во тьме его глаз и внезапная резкая холодность, которой раньше никогда не было. Сражение о котором никто не знает. Сражение в котором ни один меч не был обнажен. Они тогда победили, хоть и посчитали на тот момент себя проигравшими. Тогда они сражались вместе, вдвоем против одной, словно сбесившейся, стихии, наступали слаженно с двух сторон, использовали все средства, не стесняясь нажимали на все уязвимые точки, давили страшно и нечестно и в конце концов продавили. Арья отступила когда он был повержен, но не сломлен, Санса же решительным последним ударом пригвоздила его прямо к стволу чардрева, добивая хрустальными каплями слез и удовлетворенно зарываясь тонкими белыми пальцами в его густые черные кудри, прижимая к себе его крепко и словно бы говоря всему миру — не отдам! Арья приняла это за любовь к брату и порадовалась тогда еще тому, какими теплыми стали отношения Сансы и Джона, без прежней натянутости и холодности. Бран же смотрел на обоих сестер, гордый и торжественный, так полководец смотрит на своих солдат, возвращающихся с победой, он не вмешался тогда и не станет вмешиваться сейчас, поняла она, глядя на него, терпеливо ждущего от нее ответ.
— Я понимаю и я справлюсь, да и потом со мной будет Санса. А Джон… он просто забрел слишком далеко от дома и заблудился. Такое случается. Надо найти его и помочь вернуться, — завершив говорить Арья уставилась на брата не мигая, в ожидании ответа.
— Это сложное решение и дается мне оно непросто. Я сам считаю иначе, но я доверяю тебе, твоим выводам и суждениям, — Бран сделал большую паузу, намеренно нагнетая атмосферу, явно придавая значимость моменту и своим словам. — Пожалуй что на счет него мы договорились, — провозгласил наконец торжественно и протянул ей тонкую руку, которую Арья порывисто пожала, отмечая невольно, что кожа у него очень тонкая и такая сухая, что удивительно как не рвется.
— И еще условие, — добавил он, так и не выпуская ее руку и сжимая с неожиданной силой, — ты будешь рядом со мной пока Драконий Камень в осаде, даже за пределы Красного замка выходить не станешь.
— Идет, — с ходу согласилась Арья и уже в свою очередь сжала руку брата, не давая выскользнуть обманчиво хрупким пальцам, — но у меня тоже условие — я буду послушно сидеть в Красном замке, но не со своим лицом.
— Когда мы наедине — со своим. Я скучал по тебе, не лишай меня возможности видеть лицо любимой сестры.
— Договорились, — подвела итог Арья и их руки расстались.
— Я все же скажу про лица — мне не нравится это категорически, но я соглашаюсь — из уважения к тебе и потому что считаю это разумным. Хоть мне и не нравится, — не отказал себе в удовольствии немного поворчать Бран, а высказав свое недовольство задорно улыбнулся, сверкнул лукавыми искрами в глазах и объявил: — Раз уж ты будешь в облике девушки-служанки, назначу-ка я тебя своей личной чашницей. А что? Удобно! Ты всегда почти будешь рядом. Ты умеешь заваривать чай? Потому что вина я не пью.
— Я много что умею, брат, — Арья показала ему язык, — и я уже была чашницей, так что не испугаешь! Я же тебе не Санса, в конце концов.
— Это где ты была чашницей? — округлил он глаза.
— Ты лучше спроси — у кого я была чашницей? — поправила его Арья.
— Ты должна мне рассказать, — загорелся он живым любопытством, — и не говори, что мол я и сам могу посмотреть. Я не хочу ничего смотреть, я хочу тебя послушать. И про твое плавание тоже. Ты же расскажешь? — просительно и как-то по-детски почти промолвил он.
— Ну конечно я все тебе расскажу, брат, — тепло улыбнулась Арья.

Зеркало было гладким и холодным. Бесчувственным и правдивым. Оно без искажений и прикрас отражало действительность такой, какой она и была. Лицо в отражении было чужим. Украденный облик, самый жуткий обман из всех возможных, чудовищный обман, если совсем уж глубоко вдуматься. Глубоко вдумываться Арья не любила и не умела, она же не Санса в конце-то концов с ее тонкостью, ранимостью, умением видеть и чувствовать прекрасное. На фоне этой ее тонкости и чувствительности особенно ужасающе смотрелось почти что полное отсутствие сопереживания хоть кому-то. Санса словно разучилась ощущать чужую боль, не замечала ничьих страданий, кроме собственных. Зато она умела заботиться, напомнила себе Арья, к тому же она носит корону, которая давит на нее грузом ответственности за многих и многих. Может потому и стала она так безразлична, ведь если бесконечно пропускать через себя чужую боль, то вскорости ничего кроме нее и не останется, а там уже один путь — безумие и неизбежная гибель. Осязаемый холод, источаемый Сансой, вполне мог быть щитом, оберегающим ее от излишней растраты душевых сил, подумала Арья и недовольно тряхнула головой — ей мешали мысли о сестре, сбивали ее с нужного и необходимого сейчас.
Зеркало продолжало отражать симпатичное личико, почти родное и привычное. Из всех лиц почему-то именно в этом ей было удобнее всего, она могла подолгу не вылезать из этой личины и не чувствовала себя странно или неудобно, не было желания вернуть свое лицо и вообще ощутить свое тело, как в случае с другими. В облике миловидной девочки тринадцати лет ей было хорошо, единственным источником неудобства были волосы — длинные и густые, тяжелые пшеничные локоны, поначалу она с ними никак не могла управиться, они не желали держаться в неумело заплетенных косах, лезли в рот и глаза, в случае ветра так и вовсе начинали жить своей жизнью, а резать их она не решалась, боясь испортить любимый облик. Но ничего не бывает вечным и между ней и этими непокорными волосами было заключено шаткое перемирие — она их аккуратно причесывала и заплетала в тугую косу, самую простую, а они послушно лежали в этой косе, переброшенной через плечо, и не превращали жизнь ее в бесконечную битву со своими же волосами. Ну, почти со своими.
Вообще надо было с этим лицом завязывать поскорее, а лучше так и вовсе его уничтожить. Все чаще ловила она себя на нежелании выходить этого облика и все чаще надевала его без всякой на то нужды. Вот даже сюда явилась с этим лицом, хотя спокойно могла приехать в столицу открыто и в Красный замок без всяких масок заявиться, ее встретили бы с почестями и поклонами, все-таки она была сестрой короля, но вместо этого она пробралась тайком и несколько дней скрывалась, наблюдая, сама толком не зная зачем именно. И она еще не один день вот так по углам скрывалась бы, если б Брану не осточертел маскарад за его спиной и он не выволок ее на свет. А она вот при первой же возможности снова вползла в эту шкуру и ничем ее теперь отсюда не выманить. Бран вытащит, подумала она, не зря ведь вытянул из нее обещание наедине с ним быть собой и это не прихоть была с его стороны — он совершенно точно учуял неладное, теперь вот будет пытаться разузнать. Не сможет конечно, куда ему, когда она и сама ничего не знает, а только лишь смутно ощущает. Позже она подумает обстоятельно об этом и все распутает и разгадает, но не сейчас, сейчас есть дела и поважнее.
Хотя конечно она понимала прекрасно, что сложившаяся ситуация с лицами была однозначно крайне дурна и надо было что-то делать, но сейчас Арья ничего сделать не могла — она слишком сильно нуждалась в маске, потому она дала себе слово, что по завершении всего, она вернется на Север и спалит то, что грозило стать полноправной частью ее личности, в камине великого чертога Винтерфелла. А после расскажет непременно Брану обо всем, то-то он обрадуется! Он и сейчас, будь его воля, своими руками бы спалил все ее лица, а заодно и Черно-белый дом в Браавосе, не убоявшись последующего объявления войны в ответ на такое бесчинство.
— Потому что это неправильно, — наставительно вещал он суровым голосом. — Трюки и фокусы, противные самой природе, пусть даже и полезные в некоторых ситуациях, но ужасные по своей сути. То, что начиналось как благо в итоге обратилось в мерзость.
При том он, удивительным образом, свое крайне неприязненное отношение к культу Многоликого не распространял на нее, на Арью, обронив коротко, что ее ситуация была страшна и безвыходна, а в целом она большая молодец, что не утратила себя, смогла вырваться и избежать служения, за что он ею безмерно гордится.
Бран ее и напугал немного и приятно удивил, она, наслушавшись Сансу, ждала столкнуться с кем-то почти чужим, но такого, по счастью, не произошло. Бран остался собой, хоть конечно и не без изменений, но ничего из заявленных Сансой неприятных черт в нем не было, а именно чрезмерной высокомерной холодности, замкнутости и даже жесткости. Ничего из перечисленного Арья не обнаружила и пришла к выводу, что Санса, по привычке, все преувеличила. Вероятно Бран не слишком старательно выплясывал вокруг каждого сестриного каприза, а привыкшая уже к тому, что все вертится вокруг нее Санса не замедлила назначить себя жертвой, Бран же в ее глазах приобрел черты жуткого тирана и угнетателя ее несчастной. Арья покачала головой, дивясь на неизменность и незыблемость некоторых вещей и явлений. Что бы там ни говорила Санса, с Арьей Бран был искренним, открытым и любящим, что конечно не помешало ему неоднократно озадачить ее и не дать ответа ни на один из того вороха вопросов, что у нее набрался, но ничего у них еще будет время обо всем поговорить, задать все вопросы и получить на них ответы.

Глаз, хорошо наметанный за время вынужденных странствий, цепко выхватил удобную пологую полянку под большим раскидистым деревом — лучше места для привала в окрестностях было не отыскать. Эту ночь она снова проведет под открытым небом, впрочем Арью это ничуть не расстраивало, а пожалуй, что даже и наоборот. Погода стояла тихая и ласковая, дожди прекратились, земля просохла, а вездесущая пыль еще не успела сбиться неизменными клубами вдоль дороги и воздух был чист и свеж. К тому же было безветренно и на небе ни облачка, а значит ночь будет светлой, учитывая надвигающееся полнолуние.
Пока совсем не стемнело, Арья собрала немного хвороста для костра и теперь сидела возле огня и уплетала какой-то невозможно вкусный и сытный коржик, щедро начиненный сухофруктами и мелкими незнакомыми ей зернышками с пряным вкусом, извлеченный из маленькой корзинки, притороченной к седлу. Корзинку в дорогу для нее конечно же собрал хозяйственный друг Пирожок, он же наполнил ее флягу вкуснейшим ягодным морсом собственноручного изготовления. На обещанную ярмарку Арья все-таки задержалась, о чем ни разу не пожалела, там было как-то по-домашнему хорошо и она с удовольствием прогуливалась между рядами столов, из-за которых торговцы наперебой предлагали свой товар. Арья рассматривала товары и лица людей, слушала краем уха незамысловатые беседы, большей частью состоявшие из яростных попыток сторговаться подешевле с одной стороны и не менее яростных попыток не уступить ни гроша со стороны другой соответственно, по итогу сходились на чем-то среднем и монеты перетекали из рук в руки, лица лучились улыбками, хитровато щурились, игриво подмигивали, сосредоточенно хмурились и выдавали многие и многие другие сплетения эмоций. Хорошие вышли дни, добрые и тихие. Светлые. Такие дни хочется всегда остановить и повторять, повторять, повторять… без устали упиваться их медовым вкусом мира и покоя. Однако дела не ждали, не ждал Бран и встреча с ним и совсем уж не ждала та, что восстала из могилы.
Прикончивши коржик, Арья сыто и расслабленно откинулась назад, привалившись спиной к дереву. Глаза сами собой смыкались, рыжее пламя костра расплывалось, она погружалась в сон.
Во тьме, за границей светлого круга, очерченного горящим костром, кто-то был — хрустнула сухая ветка под ногой. Нет, не под лапой — это точно. Хруст повторился, потом снова и снова — мелких сухих ветвей здесь было много.
Сна как не бывало. Арья напружинилась, напряглась, превращаясь вся в один оголенный нерв, пальцы левой руки стиснулись на рукояти Иглы, а глаза впились во тьму за кругом света. Ее уже увидели и поэтому затушить костер, спрятаться и сделать вид, что ее тут никогда и не было, ей даже в голову не пришло. Она лихорадочно соображала, что делать дальше — оставаться на месте или ускользать в темноту, мозг бешено работал, взвешивая плюсы и минусы ее положения. Она сейчас освещена костром и потому как на ладони, хорошо видная и уязвимая цель — это безусловно плохо. С другой же стороны ее спина сейчас надежно прикрыта толстенным стволом дерева и это несомненный плюс, к тому же с ее нынешней позиции легче легкого, подпрыгнув чуть, уцепиться за нижнюю ветвь, подтянуться и взобраться на дерево. Костер перед ней тоже лишним не был — можно, при необходимости, пнуть посильнее ногой горящий хворост, взметнувшиеся искры и пепел подарят ей несколько драгоценных секунд, а уж как этими секундами воспользоваться она найдет. Решение было принято и она осталась на прежнем своем месте, перехватывая поудобнее рукоять меча. Игла в ножнах тоже вся вытянулась, напряглась, готовая в один миг смертоносным тонким росчерком подвести итог чьей-нибудь жизни.
Человек во тьме приближался. Арья ждала. Еще шаг и границу света и тьмы пересек и остановился перед ней тот самый флейтист из таверны, который дудел что-то заунывное в углу в первый ее там вечер.
— Кто ты такой и почему идешь за мной? — бесстрашно и даже угрожающе спросила Арья и не замедлила внезапно властно прозвучавшим голосом потребовать: — А ну отвечай немедленно!
Искореженное шрамом лицо музыканта изогнула кривоватая усмешка, глаза лениво пробежались по ней и ее напряженной позе, готовой к обороне или нападению — тут уж как пойдет.
Он прикрыл глаза и молча опустил голову в поклоне низко-низко, так, что нечесаные его патлы свесились, закрывая лицо. Что-то было до жути знакомое во всем его облике, хоть она и была железно уверена, что ранее никогда с ним не встречалась. Гадать и силиться вспомнить ей не пришлось — когда он выпрямился исчезли и шрам и путанные темные космы, а вместе с ними и пара десятков лет слетела. Блики света от костра играли на длинных темно-рыжих волосах с седой прядью сбоку, лицо было гладким и ладным, без шрамов и прочих изъянов, ростом он стал чуть повыше, худощавые плечи налились и развернулись шире, натягивая потертую кожу темной куртки… в общем Якен Хгар ничуть не изменился за прошедшие годы. И даже глаза светились прежним его спокойным лукавством, а на губах блуждала едва заметная полуулыбка.
— Девочка позволит человеку присесть к ее костру? — учтиво поинтересовался он, изъясняясь все в той же прежней своей странноватой манере.
— Садись пожалуйста, — Арья чуть качнула головой.
Текучим и быстрым движением он опустился вниз, усаживаясь прямо на землю и скрестив ноги, усевшись же выудил откуда-то из-за пазухи флейту, на которой наигрывал в трактире, поднес ее к губам и извлек пару тонких дрожащих посвистываний.
Арья настороженно молчала, не зная чего ожидать от встречи с безликим, размышляла была ли эта встреча случайной — не эта, а та, что в таверне.
— Каждый человек идет своим путем, — наконец заговорил он, неспешно проговаривая слова и не сводя глаз с пляшущих языков костра, — пока идет он встречает других людей, с ним происходит разное, хорошее и плохое, еще бывают повороты и развилки, — он поднял глаза от огня и внимательно посмотрел на Арью. — Девочка собирается свернуть не в ту сторону.
— Откуда тебе знать куда я направляюсь и с чего вдруг я сворачиваю не туда? Кто это вообще решает? — Арью всю невольно перекосило от осознания, что неважно откуда, важно, что знает.
Якен посмотрел на нее так выразительно и пронизывающе, что вопрос «откуда он знает?» сам собой отпал и утратил необходимость в ответе, потому что и впрямь — какая уж теперь разница?
— Девочка не должна идти туда. Еще не поздно изменить решение, — он не советовал, не приказывал и не просил — лишь доводил до ее сведения информацию.
— Почему же мне не надо в столицу? Ведь именно туда я направляюсь, там сидит на троне мой брат и правит шестью королевствами Вестероса, отчего бы мне не повидаться с ним? — старательно прикинулась дурой Арья.
— Девочка отлично знает, что человек говорил не о столице, — терпеливо и спокойно. — Девочка хочет принести дар Многоликого бога серебряной королеве, что летает на драконе. Этот дар неправеден и неугоден Многоликому.
— Девочка не служит Многоликому, — невольно перескочила Арья на его манеру разговаривать. — Она покинула его храм. У девочки другие боги и им этот дар угоден.
— Девочка заблуждается, думая, что не служит, — уголок его губ криво дернулся в усмешке.
Это утверждение Арья решила проигнорировать и сосредоточить свое внимание на другом вопросе, более важном чем спор о том кто и какому богу служит.
— Ты сказал, что дар неугоден Многоликому. Почему?
— Королева уже стояла перед Многоликом и смотрела во все его лица и после вернулась, — просто пояснил ей Якен, — а значит она неприкосновенна для тех кто служит, ибо не подобает предлагать дар, что однажды уже был отвергнут. Такое правило.
— Я уже сказала, что не служу богу смерти! — голос Арьи решительно и громко зазвенел, слова улетели куда-то в темную небесную бездну. — Мне плевать на дурацкие правила. Она угрожает моей семье, она сеет смуту и смерть, она не должна и не будет жить! Ты хоть знаешь скольких она убила во время штурма столицы?! Беззащитных перед огнем ее дракона людей, женщин, детей! Скажи еще, что их смерти тоже были угодны Многоликому!
— Человек знает, — довольно и сыто улыбнулся Якен, — дым от того пожарища долетел до Браавоса. Королева сполна выплатила свой долг Многоликому.
— Долг? — Арья изумленно распахнула глаза.
Якен с улыбкой кивнул, чуть помолчал и пояснил:
— Серебряная королева многих украла у Многоликого в свое время, но дело ее было благим и праведным, потому мы ждали и ожидание себя оправдало — королева вернула украденное с лихвой.
— Ты хочешь сказать, что она украла… когда освободила рабов, так? — догадалась Арья. — И обреченные на смерть остались живы… ну конечно. Только почему за освобожденных рабов Залива расплатились люди в Королевской гавани? Невинные люди.
— Люди в столице были свободны, — сказал Якен так, словно это все объясняло.
Арья не понимала решительным образом ничего, какая-то дурная логика, кривая и неправильная. Пока она раздумывала в попытках понять, Якен внимательно всматривался в нее и наконец вырвал ее из раздумий заговорив.
— Девочка слишком рано покинула храм в Браавосе и теперь у нее проблемы, — на этих словах он погладил себя кончиками пальцев по линии подбородка и Арья сразу поняла о какого рода проблемах он говорит. — Девочке следует вернуться и завершить обучение, она слишком рано вышла в мир, девочка не готова.
— Я не вернусь в Браавос, ты меня не заставишь, — твердо проговорила она.
— Человек и не думал кого-то заставлять, человек лишь дал добрый совет, — невозмутимо проговорил Якен, поднес к губам свою флейту и принялся выводить на ней незамысловатую грустную мелодию.
Арья думала. Мысли разбегались от нее в разные стороны, будто стаи пищащих серых мышей, а она ловила их за длинные хвосты, стаскивала обратно, но пока она ловила одних — разбегались другие, пойманные ранее. Процесс грозил стать бесконечным. Тогда Арья отбросила попытки все обдумать прямо сейчас, сейчас надо не думать, а задавать вопросы, правильные по возможности.
— Что ты сделаешь, если я все-таки пойду к драконьей королеве и убью ее?
Якен прервал свое музицирование и неопределенно пожал плечами, мол ничего я не буду делать, я вот донес до тебя пищу для размышления и все на том.
— Убьешь меня?
Снова неопределенно передергивание плечами и возобновившаяся мелодия, которая уже начала раздражать. Выхватить бы у него из рук эту флейту, да огреть ею его по голове хорошенько, мечтательно подумалось Арье, и так в голове все смешалось и бардак полный, еще и он тут высвистывает трели. Нарочно что ли? Раньше она не замечала за ним склонности к музыке… хотя вполне может статься, что он просто из образа выходить не желает, вероятно скинул личину только для разговора с ней, а после снова натянет ту перекошенную шрамированную морду и пойдет по своим делам, несомненно тайным и темным.
Последняя нота отзвучала, растворилась в прохладном ночном воздухе и стало тихо, только костер чуть слышно потрескивал. Якен убрал свою флейту и поднялся на ноги, собираясь уходить.
— Стой! — Арья вскочила. — Ты не можешь так вот уйти! Ты должен объяснить…
— Человек не должен, — мягко, но уверенно перебил он ее.
— Для чего тогда ты вообще ко мне пришел и все это рассказал? — недоумевала она.
— Потому что у каждого сбившегося с пути должен быть шанс вернуться, — был ей ответ.
— Вернуться и отдать ей на растерзание мою семью? Ты это называешь шансом и правильным путем? — похоже так и было, именно так он и считал и именно эту сомнительную и чудовищную мудрость пытался до нее донести. — Она же убьет моих близких и многих других людей, ты разве не понимаешь?
Якен в ответ лишь улыбнулся и жутковатая улыбка эта была красноречивее всяких слов. Ну да, убьет, как бы говорила эта улыбка, так ведь все там будем, так какая разница когда именно? Подумаешь какие-то там жалкие несколько десятков лет… и похоже он ничего не видел страшного в том, чтобы всех бросить и уехать в спасительный покой за стенами Черно-белого дома, он даже наверное считает ее на это способной. Да собственно не наверное, а точно считает, иначе бы и не говорил с ней вовсе.
Арье стало страшно, а еще почему-то накатили омерзение и внезапное беспросветное какое-то одиночество, потерянность и слабость.
Якен рассматривал ее с неприкрытой насмешкой, на его красивом лице явственно читалось какими смешными и незначительными ему видятся все ее переживания, сам он ничем подобным не страдал, разве что совсем давно, пару тысяч лет назад, не меньше.
— Ты не убедишь меня, — решительно заявила она. — Я не вернусь в Браавос, не стану никому служить и не оставлю тех кто мне дорог на смерть, лишь потому что глупые правила глупого бога запрещают ее трогать. Я хочу, чтобы ты это знал, Якен Хгар!
Он чуть слышно вздохнул, ему явно была скучна и вообще без надобности вся ее речь, но Арье было плевать на его скуку. Главное, что сказанные слова в ней самой пробудили начавшую было испаряться уверенность и отогнали призраки страха и слабости.
— Человек сказал — девочка услышала, — подвел Якен итог их беседе и встрече. — Человек надеется, что девочка выберет верный путь. Valar Dohaeris, — донеслось до нее уже из непроглядной темноты.
Арья осталась одна в круге света от костра. Постояла немного в растерянности, подбросила еще немного хвороста в огонь и прислушалась — вокруг стояла мертвая тишина. Все это место было усыпано сухими и ломкими ветками, но шаги безликого были бесшумны.
Арья всмотрелась в густую чернильную темноту, вслед удаляющейся неспешно фигуре, которую она конечно же уже не могла рассмотреть. Губы ее сжались и побелели, глаза сузились гневно и она яростно прошипела:
— Иди в пекло! Я тебе не девочка! Я Арья Старк из Винтерфелла! И я иду защитить мою семью!

+4

122

Она сделана из вина и огненного шелка, у нее ягодный вкус, а волосы пахнут остывшим пеплом.
https://i.imgur.com/1ATkPl2m.jpg

зы: никогда ничего подобного не делала, а тут само как-то вышло)) я не волшебник, я только учусь smalimg
ну и #спойлер#спойлер, совсем маленький))

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-03-09 12:09:46)

+2

123

#спойлер#спойлер еще один))
Изящная босая ножка вытянулась, напружинилась и встала уверенно на лезвие меча. На самое острие. Танцовщица взметнула руки вверх, изготовилась вся для последнего — смертельного — пробега. Завязанные глаза и никакой поддержки. Только вера — в Дейнерис Таргариен, как собственно всегда оно и было.
https://i.imgur.com/HP5Ity6m.jpg

+1

124

Из всех опубликованных глав, эта — самая тяжелая. Я сопротивлялась всеми силами происходящему, но честность победила. Ну не умею я писать в угоду своему «хочу».
Что еще? Здесь много ДД — нежных, романтичных, токсичных до жути, смешных, пугающих, разных)) Я добавила таки в метки полиаморию, надо было сделать это с самого начала. И дала себе слово, что никогда больше не буду писать через ПОВы, это такой лабиринт для автора... хоть и увлекательный)) А еще Джон в этот раз не вынес мне мозг, как обычно, испугался что ли, что больше не буду от его лица писать?)))

Глава 13. Танец над бездной

То тоскует, то смеется,
То резвится на краю.
Если жизнь твоя порвется,
Тебе новую сошьют.
Пикник «Пентакль»


Она дышит во сне так тихо, что Джон невольно прислушивается и взгляд сам собой переползает на ее грудь — поймать движение и убедиться, что дышит. Густая тень от длинных ресниц дрожит на бледных щеках. Лицо застыло маской беззащитной невинности. Иллюзия уязвимости. Иллюзия тепла, близости и любви, за которой скрывается непроглядная тьма.
Джону хочется ее поцеловать, прижаться к бледным губам, раскрыть их, прикусить, чтобы появился наконец цвет и ушла эта жуткая безжизненность, хочется протолкнуть язык в ее горячий рот, смять ее, сломать, захватить в круговорот поцелуя и не выпускать уже никогда. Но он ограничивается лишь легким прикосновением к ее щеке — кожа прохладная и гладкая. Слишком гладкая.
Кончики пальцев оглаживают осторожно, будто крадучись, контур лица и она во сне тянется за его рукой, изгибает изящно шею и хочет продлить прикосновение. Тихо прошелестел, сорвавшись с губ, негромкий стон и сразу за ним шепот — нежный, сопровождаемый счастливой улыбкой, чуть тронувшей губы:
— Герольд…
Будто удар в лицо — внезапный и сокрушительный, ломающий кости.
Аметистовые глаза распахнулись, на один короткий миг сохранив выражение счастливой изумленности, сменившееся нескрываемым разочарованием и она отстранилась, разрывая прикосновение.
— Это ты… — голос прозвучал тускло и глухо. — Как добрались? Без приключений? Давно ты тут? Почему не разбудил?
Джон не узнал свой голос, когда заговорил, натягивая спешно на лицо выражение чего-то там, подходящего сейчас.
Недавно я тут, всего лишь пару часов, сижу и пялюсь как дурак на спящую тебя, пока ты грезишь о другом — этого он конечно же ей не говорит. Вместо этого шутливо вопрошает, откуда бы им взять приключения, если они их сами себе не создавали?
Он вообще отвечал, не слушая почти вопросов, благо они были сейчас предсказуемы. Механические вопросы и такие же ответы. Самое важное и настоящее — за непроницаемой броней взглядов, сейчас насквозь фальшивых, прячущих истину. Он прячет за спокойствием и весельем как же он по ней скучал, какой мучительной оказалась эта короткая разлука и как ему сейчас плохо от разочарования в ее глазах. Она за беззаботностью и сонной расслабленностью прячет желание сорваться и полететь, прямо с неба упасть в руки, что всегда ее поймают. Поймать ее Джон может, только вот его рукам она больше не доверяет.
Ветер влетает в открытые окна, треплет тонкую полупрозрачную ткань, солнечные блики играют, выплясывают, переплетаются с тенями и в этом неверном и подвижном освещении никакой возможности нет уже определить выражение ее лица.
Она поднялась внезапно, отбросив на пол одеяло, и оставшись на несколько мгновений перед ним обнаженной. На ней не было совсем ничего, кроме единственного украшения. Неизменная цепочка черненого серебра обвивала точеную шею, такая возмутительно короткая — будто ошейник, а страшная алмазная звезда — как темное клеймо, как печать собственника. И она ведь носит, не снимая и не чувствуя себя при том в чем-то задетой, даже слегка. Ей на самом деле до ужаса нравится этот драгоценный ошейник, что он на нее навесил, довольство ее видно невооруженным глазом и сомнений не вызывает, особенно вот в такие минуты как сейчас — когда она ничего не оставляет на себе, кроме этой проклятой подвески.
Взметнулся траурный шелк и окутал обнаженное тело. Серебряные спутанные локоны рассыпались по спине, а на пол звонко посыпались шпильки. Шелковый хвост уполз за угол, втянулся в соседнее со спальней помещение, где была просторная купальня, выложенная отполированными обсидиановыми плитками — Джон помнил это из прежней жизни, в этой ему туда заходить не приходилось. Темные двери, украшенные бронзовыми змеями, сомкнулись за ней.
Вот так можно без единого слова все сказать.
Зеленый стеклянный глаз бронзовой змеи на двери ехидно посматривал и показалось, что вот сейчас пасть ее распахнется и выплюнет нечто язвительное, но змеюка молчала. Джон слышал от кого-то, что все змейки на Драконьем Камне появились по желанию принцессы Элии Мартелл, может поэтому ему все время мнится неприязнь в разноцветных глазах искусственных рептилий? Бронзовые змейки на такие мысли смотрят с неодобрением, могли бы — сказали бы и напомнили, что это его чувство — всего лишь посмертный привет из прошлого, он сам знает от кого.
Джон прикрыл глаза на секунду, вдохнул глубоко и медленно, словно пытался силой мысли протолкнуть воздух в легкие. Успокоиться. Самого себя перехватить от безумного порыва, от распирающего дикого желания — ударить по этим дверям со всей дури, так, чтобы грохнули по стенкам оглушительно, встретиться с изумленным взглядом ее глаз и не дожидаясь слов, стремительно к ней шагнуть вплотную и заключить не медля ни секунды — не в объятья, а в крепкий захват, как противника на поле боя. Уронить ее прямо на пол и самому сверху рухнуть, сразу же раздирая в клочья ткани и шнуровки, обнажая, чтобы никаких преград, чтобы жарко и тесно — кожа к коже. Впечатать, вбить ее в каменный пол так, чтоб трещины пошли по отполированному обсидиану. И алмаз, что сверкает на ней черным клеймом — сорвать непременно и остаться наконец с ней только вдвоем. Развести упругие стройные бедра пошире и втиснуться в нее, как всегда умопомрачительно горячую, огненную, пылающую, причиняя боль, преодолевая сопротивление, перехватывая руки за тонкие запястья до непременных синяков на белоснежной коже. И чтобы обязательно вырывалась и кричала до хрипа и срыва голоса, чтобы кусалась и царапалась в кровь, извивалась чтоб под ним неистово — и сдалась в итоге, стала вся податлива наконец и нежна, невольно оплетая руками за расцарапанные плечи и выстанывая что-то пленительно неразборчивое, как в той, прошлой, жизни. И после уже подхватить, сгрести в охапку и уволочь драгоценную добычу на постель и там уже всю ее зацеловать, зализать, заласкать до полуобморочного состояния, вымаливая прощение за свой дикий звериный срыв. Достучаться до ее сердца наконец, оно там точно есть, он знает, он до него уже один раз дотянулся. Ну не может же так быть, что все теперь залито этим проклятым золотом!
В висках бешено пульсировало, казалось, что еще немного и голову разорвет, разнесет на осколки. В ушах шумело и шелестело, вкрадчивыми голосочками выпевало мелодию соблазна, искушало — пойти и взять желаемое. Перед глазами плыли багровые круги…
Нельзя. Всего лишь слово и оно же — кандалы, сковавшие по рукам и ногам. Джон прикрыл глаза. Выскочила откуда-то из теней памяти старая привычка, с которой он давно и благополучно распрощался за ненадобностью, и оказалась ко времени. Джон сжал руку в кулак и разжал. Снова. И снова. Бездумно и бессмысленно — сжать-разжать, сжать-разжать. Вдох и выдох. На каждое сжатие — удар сердца.
Помогло. Он успокоился. Соблазнительные и жуткие образы, наводнившие его голову, схлынули. Джон выдохнул, резко развернулся и вышел прочь.
***
Драконий Камень жил своей неспешной жизнью, будто они и не покидали его, а вся кроваво-огненная вакханалия в Просторе была плодом воображения. Только вот Простор был и огненные плети, сокрушающие каменные стены тоже были и головокружение от запаха крови и жуткие птицы, кружащие в небесах и многое другое, что в норме бы мечтать предать забвению, только вот забывать не хотелось совершенно — хотелось вернуться в упоительный ад, пропитанный кровью и лязгающий сталью, снова туда, к обостренным до предела чувствам, к сияющим в темном небе звездам, чей холодный свет так красиво отражается в неземных глазах, к лазурному шлейфу платья, волочащемуся по пыли и пеплу и уже изодранному в клочья, потому что ей, как и всегда, до ужаса безразличны все эти красивые тряпки, ее занимают танцующие в солнечных лучах пепельные снежинки и рассыпанные повсюду розовые лепестки…
Вписать себя в мирную жизнь Драконьего Камня у Джона получилось не сразу, отчасти потому, что внезапно он оказался предоставлен сам себе. Дейнерис как-то мягко и незаметно от него отстранилась и большую часть своего времени пребывала в обществе Сфинкса и Искорки. Частенько к их троице присоединялась молчаливая девица, разряженная в цветастые ткани, вроде как бывшая чашницей королевы, девицу эту Джон узнавал по одежде исключительно и по привычке увешиваться целыми гроздьями стеклянных бус, а вот лица ее никак не мог запомнить — до того она была неприметна, наверное оттого и выряжалась во все цветное и яркое, чтобы скрасить таким способом серую свою внешность. Еще к их компании внезапно прибился круглощекий юноша по имени Том, с густой копной пепельных кудрей, гордо себя именовавший личным менестрелем королевы Дейнерис. Королева не возражала и самопровозглашенный королевский менестрель таскался за ними везде, беспрестанно тренькая негромкое и мелодичное на скромной лютне, Дейнерис тихо намурлыкивала под это треньканье незамысловатые песенки, могла и сама усесться за арфу и тогда они вдохновенным дуэтом подолгу выпиливали тоскливые и при том жутко затягивающие мелодии, под которые всегда приходила мысль, что неплохо бы было пойти и утопиться во всем чертям. А как-то раз Дейнерис приволокла здоровенный дотракийский барабан, расписанный синими и красными узорами по бокам, и принялась на нем выбивать варварский мотивчик, бьющий по ушам явной и нарочитой аритмией, попутно еще и напевала под нос неразборчиво низким гортанным речитативом, трясла неистово растрепанными косами, ресницы ее дрожали, а в глазах вспыхивали золотистые искры. Неугомонный менестрель немедля подхватил свою верную лютню и от души начал подыгрывать, моментально ухватив и ломаный ритм и общий диковатый настрой ее мелодии, еще и глазами сверкал неистово и, явно в подражание королеве, встряхивал лихо своими кудрями. По итогу вышло у них какое-то совершенное непотребство вместо музыки, наполненное разбойным задором и чем-то манящим и темным. Под эту их музыку ноги вольных и невольных слушателей сами по себе начинали яростно притопывать, а руки вздымались в лихих заломах, душа же от этой мелодии начинала ощущать тоскливый трепет и хотелось вот прямо сей же миг бежать куда-то и что-то делать, вершить, творить, а еще вернее — вытворять. Финал их музицирования был увенчан оглушительным раскатом грома и хлынувшим следом проливным дождем. Дейнерис связь между музыкой и сбесившейся стихией решительно отрицала, смеялась и рассказывала небылицы про Рейгара, утверждая, что вот он мог своей игрой и грозу вызвать и спящий вулкан пробудить, а она так, жалкий подражатель, кривляка да и только, куда уж ей? После чего, звонко расхохотавшись, уселась за арфу и начала нежно перебирать струны и, повинуясь грустной плавности мелодии, гроза как-то сама собой улеглась и сменилась неспешно моросящим дождем с проблесками солнца. И снова она трясла косами в категорическом отрицании своей причастности к происходящему. А может так оно и было? Может и впрямь она лишь угадывала и подстраивала музыку под погоду за окном, фокусничала, как сама и признавалась?
Однако не все на ее нескончаемые выходки, на первый взгляд вроде бы веселые и безобидные, реагировали так легко — красная жрица Кинвара лишь качала головой, прикрывала ресницами кровавый блеск глаз и встревоженно шептала, что не к добру все это веселье неуемное и что не нравится ей происходящее и предзнаменования дурные какие-то нынче везде, прямо сами буквально под ноги бросаются и что скорее бы уже сир Дейн приехал или королева бы к нему сорвалась сама в нетерпении, главное, чтобы двое эти воссоединились. Красная ведьма в какой-то момент сделалась прямо одержима Дейном, весь смысл бытия в ее глазах сошелся на дорнийском рыцаре, что-то высмотрела она в своих кострах жизненно важное и на него завязанное. Королева, к счастью, от нее отмахивалась и не вслушивалась во все эти бредни и вроде как пока никуда лететь не собиралась.
Джон уж точно по Дейну не скучал ни капли, он им в Просторе наелся и напился до тошноты и лет так сто его бы не видел с превеликой радостью. И да, Джон, как и прежде, с наслаждением бы его прикончил, снял бы с ладных крепких плеч красивую голову, чтоб больше не видеть как Дейнерис целует его надменную улыбку и как запутывается руками в холодной платине волос. Потому что… потому что, черт их всех побери, это было нечестно! Дейн был для нее идеален и прекрасен, он все делал правильно, по ее мнению, и никак она не желала брать во внимание тот факт, что сделать неправильно у него и шанса-то особо не было — над ним не висело никаких тайн рождения, на него не давили бесконечные долги, не гнала вперед и не подталкивала в спину никакая опасность и уж точно за ним не стояла семья, пережившая слишком многое и от того не принимающая никого кроме своих. Ему не надо было ничего в своей жизни перечеркивать, не стояло перед ним никаких непосильных выборов, а Дени меж тем вела себя с ним так, словно он сделал для нее нечто такое, чего никто и никогда не делал. Впрочем кто там их разберет? Может и было нечто сотворенное во имя, принесенное в дар или в жертву и таинственное это нечто стояло неизменной тенью за ними, благословляя эту связь, выходящую за границы привычного и обыденного.
***
Она пришла к нему сама, незадолго до полуночи. Смотрела широко распахнутыми глазами и руки ее дрожали, когда она распутывала шнуровки на платье. Платье поддавалось и очень скоро упало к ее ногам ворохом мягкого алого бархата, оставляя ее перед ним обнаженную и сияющую. И сверкающий черным провалом в небытие алмазный глаз между ключиц, куда ж без него…
— Дени…- все что он успел промолвить, прежде чем его втянули в долгий поцелуй.
— Молчи, не говори ничего, просто целуй, — прерывисто прошелестела она ему в губы и не дожидаясь ответа прошлась языком сладко и горячо по шее, впутала руку в кудри, обвилась вся вокруг него, прижалась дрожащим телом.
Остановить ее не было никакой возможности да и желания тоже, Джон притянул ее к себе еще ближе, руки мгновенно вспомнили забытые почти ощущения гладкой шелковистой кожи и гибкой упругой силы ее тела. Ее губы горчили пеплом, запах смерти разливался невесомой аурой, усиливаясь от жара ее тела… как же он скучал по ней! Потом, все потом. Он задаст все вопросы, скажет ей все, подумает обо всем, а сейчас важно только то, что она сама к нему пришла, сама поцеловала, сама вовлекла в восхитительное безумие страсти. Не отдаст. Он больше ее никому и никогда не отдаст и пусть Дейн проваливается в пекло вместе со своей валирийской красотой, хищными улыбками и невыносимой совершенно самоуверенностью. По плечу ощутимо царапнуло. Чертов камень!
Джон отстранил ее от себя. Она смотрела непонимающе, грудь вздымалась от тяжелого дыхания.
— Сними его, — Джон взглядом показал на черный алмаз.
— Нет, — она отрицательно качнула головой.
— Пожалуйста, — выдохнул он, борясь с желанием сорвать с нее подвеску, и признался — не столько ей, сколько самому себе, — у меня такое чувство, что нас тут трое.
— А ты сделай так, чтоб стало двое, — предложила она ему и вопросила с насмешливым вызовом, — сможешь так? — и язык дразняще облизал чуть припухшие от поцелуев губы.
На лицо Джона сама собой наползла нехорошая усмешка. Играется. Жонглирует сердцами, выплясывает в отблесках пламени, а сама посматривает косо через плечо и тянет разноцветные ниточки хищной дланью, высвистывает переливчатую мелодию — тонко и маняще тоскливо, и вот уже дрогнули, натянулись и побежали к ней, поползли живыми змеями, послушные и раболепные — прямо под драконью лапу. Она выдергивает после из нитяного вороха самые острые и самые для нее вкусные, режущие, больные, отравленные и играет на них, перебирает как струны арфы. И как только не надоедает ей? Любит, ох как любит она все вот так до крайности обострить, все и всех довести до срыва, на самую грань поместить, лишить разума и устроить нечто хаотично-безумное. Ну раз хочет — значит получит. Сама с себя сдерет к рассвету эту побрякушку и не наденет больше.
Джон смял ее губы в жестком болезненном поцелуе, а ее саму в чрезмерно крепких объятьях, намеренно не давая ей вздохнуть и оставляя лишь одну возможность — позволять себя целовать так как хочется ему. Когда наконец выпустил, перед ним медленно раскрылись огромные глаза с расширенными зрачками, взмахнули пушистые ресницы и пробежал первый импульс догадки — что-то с ней было не так, что-то случилось, потому и пришла она к нему, вот только сил не было сейчас про это думать, поэтому все — после, а сейчас вот так — без слов.
Она послушно опрокинулась на спину, поддаваясь его рукам, колени ее разомкнулись, раздвинулись широко, приглашая и разрешая сразу все.
Да что ж с ней такое?!
Мысль вспыхнула и сразу угасла, стертая начисто воскрешенным ощущением ее тугой пульсирующей плоти — он сам не понял как оказался в ней, сразу и резко погрузился в узкое горячее лоно, вызвав беспомощный болезненный вскрик и сразу за ним — глубокий сладкий стон.
Она лишала его рассудка, полностью выбивала из него способность себя контролировать одним лишь фактом своей близости.
Невероятная женщина. Блистательное чудовище. Живая богиня.
Капля таинственно мерцающего яда на кончике острого лезвия.
Воплощенная смерть, устоять перед притяжением которой невозможно. Отдать за нее весь мир и собственную душу сверху бросить — будет мало, потому что она — бесценна.
Джон подхватил ее мягко под плечи, она в ответ на этот жест обвила его руками, прикрыла глаза и чуть качнула бедрами ему навстречу, простонав негромко и почти умоляюще что-то неразборчивое. Он начал двигаться в ней горячими плавными толчками, выходя почти полностью и снова заполняя ее собой. Она вздрагивала под ним, прижималась сильнее, выгибаясь навстречу ему при каждом движении и вскрикивая чуть громче, когда он целовал соблазнительно вздрагивающую грудь, прихватывал губами затвердевшие соски, играя с ними языком, иногда прикусывая слегка.
Она была сама на себя не похожа сейчас, такая непривычно нежная и внезапно податливая, эту Дени не хотелось побеждать, не хотелось ей ничего доказывать — лишь любить ее. Она такой с ним была в прошлой жизни — ровно до того момента как они ступили на земли Севера, там в нее словно демон вселился, вся нежность куда-то испарилась и осталась только кипящая страсть, а постель превратилась в поле боя. Уложить ее на спину стало задачей почти невыполнимой, в основном получалось лишь когда она уже вконец вымотанная и лишенная сил падала ему на грудь, тяжело дыша, оплетая его руками, опутывая влажными волнами волос, стискивая коленями до боли и даже в таком положении пыталась сопротивляться, сдаваясь когда уже и остатки сил покидали ее. Всего этого до крика не хотелось сейчас, хотелось ту Дени, что открыла перед ним дверь каюты и свое сердце. Она все же попыталась ненавязчиво его на спину уложить, но Джон только крепче ее вжал своим телом в постель, ускоряя ритм движений в ней и закрыв ей рот поцелуем, глуша им очередной громкий стон. Завтра, послезавтра и в другие дни и ночи уже можно будет иначе, можно будет выпустить неукротимое драконье пламя на волю и тогда она оседлает его бедра и будет скакать на нем неистово, выдыхая хриплые рваные стоны, вцепляясь ему в плечи и руки так, что после обязательно синяки и царапины останутся, будет всем телом выгибаться немыслимо и закатывать глаза, вся распаленная, разгоряченная, словно ожившее пламя. Но все это будет потом, а сейчас хотелось хоть одну ночь — первую после всего случившегося — без вечной необходимости ее завоевывать.
Наверное ей тоже хотелось обойтись сегодня без сжигающей страсти, а воевать ни с кем не хотелось и она просто отдалась на волю его желаний, не пытаясь перехватить контроль над ситуацией. Совсем уж неожиданным стало когда она позволила себя перевернуть на живот, вскинула послушно ему навстречу бедра и когда его член проскользнул в нее сразу на всю длину — лишь уронила голову на руки и простонала жалобно в ответ на резкие движения, которыми он начал вбиваться в ее неожиданно податливое тело. Всхлипы и стоны ее становились все громче, а его движения в ней все яростнее и быстрее, наконец он ощутил как вокруг члена смыкаются в хаотичной пульсации мышцы, сжимая так туго, что пришлось замереть на несколько секунд, пока она вся содрогалась в его руках, а после его и самого выплеснуло сладко и мучительно в ее пылающее лоно.
Дени лежала под ним бессильной, лишенной воли, игрушкой, уткнувшись лицом куда-то в сбитые простыни и пыталась хоть немного восстановить прерывистое дыхание. Джон почти рухнул на нее сверху, успев в последний момент все-таки опереться на локти и теперь мягко скользил губами по влажной и гладкой округлости ее плеча, вдыхая ее и стараясь запомнить всю палитру запаха, исходящего от нее сейчас — безумно вкусного, умопомрачающего, родного. Конечно это была лишь фантазия по большей части, но ему мнились нотки чего-то лесного и дикого в ее волосах, а на коже словно снежинки плавились и никаких пряностей, никакого шелеста песка, никакого наркотического дурмана — всего того, чем она была наполнена до краев и пропитана насквозь последнее время и только недавно ветра и море сбили с нее этот сплав чужих ароматов.
Она была рядом и наконец-то вся его. Хотелось закрыть глаза и вдыхать ее снова и снова, ощущать губами, руками, всем телом, не отпускать, не отдавать… вот только закрывать глаза было страшно, а ну как все окажется всего лишь сном, жестокой грезой, колдовским мороком.
Горячее тело под ним было настоящим. И сам он был вполне жив и реален. Равно как и некто третий — они были не одни.
Внутри все вздрогнуло. Глаза ухватили темный силуэт рядом с постелью и сразу посыпался целый ворох деталей — высокие сапоги черной замши и серебряные звезды-пряжки на их голенищах, черная кожа и черная же парча, снова серебро — на этот раз кольца, перчатки, заложенные за широкий ремень с тиснением под чешую рептилии и прядь светлых волос, сияющая на всем этом темном фоне.
Джон поднял глаза выше и натолкнулся на кривую усмешку. По спине пронеслась стая ледяных иголочек, сердце громко стукнуло и кажется, что остановилось — перед ним была Дейнерис.
Несколько мгновений леденящего безмолвия и неотрывный взгляд глаза в глаза. Она не мигала, вперив в него свои жуткие глазищи, прямо ему в душу ими заглядывая. Страх прошелестел извилистой змейкой и сделалось холодно отчего-то. Реальность плавилась и искривлялась, привычный мир трещал по швам — снова. Еще одна изнанка мироздания, еще одна тайна бытия, новый всплеск пробужденной магии. И еще один вполне законный и оправданный повод лишиться начисто рассудка.
Взгляд Джона заметался между той, что стояла перед ним и той, что лежала под ним. Называть имена сейчас было совершенно невозможно. Обе они ждали терпеливо — одна стояла молча, скрестив руки на груди небрежно, а вторая так и лежала на животе, рассыпав спутанные серебряные локоны и в них успешно запрятавшись.
Наконец Джон, сам не слишком понимая, что и зачем он делает, приподнялся и крепко ухватив за плечи, перевернул девушку перед собой, открывая ее лицо — Дейнерис!
Две Дейнерис Таргариен пялились на него абсолютно одинаковыми аметистовыми глазищами!
Ни единого различия! Разве что в мелочах — одна одета и спокойна, вторая обнажена и вся еще разгорячена недавним, волосы у одной растрепаны и распущены, у второй — змеятся многочисленными косами, в остальном — близнецы наверное и то так не похожи. Даже черные алмазные подвески одинаковые.
Что, здесь, происходит?! Вот что хотелось ему спросить, в голос возопить это, взреветь, схватить их обеих и потребовать ответа, только почему-то он молчал…
Наконец та, что была одета, заговорила:
— Найдешь настоящую Дени? Угадаешь где лицо, а где лишь маска?
— Давай, выбирай свою королеву, — мягко зашептала вторая, в унисон первой. — Найди меня, милый, угадай кто — твоя сладкая девочка!
Обнаженная Дени смотрела доверчиво и открыто, одетая щурила глаза в шальном недобром веселье.
— Угадывай! — произнесла с нажимом первая… или вторая? Он совсем в них запутался, да и вообще не был уверен, что хоть одна из них настоящая, что он тут с ней, что это не сон, что он не сошел с ума… Джон схватился за голову, вцепился в волосы, зажмурился и сам собой из горла выплеснулся крик:
— Хватит! Обе замолчали! Даже если вас тут нет — все равно заткнитесь обе! Пожалуйста, — уже спокойнее добавил он.
— Как пожелаешь, — хмыкнула одетая и сделав шаг к постели, протянула руки к своему двойнику или наоборот — двойник потянулся к оригиналу? А! Да бес бы с ними обеими! После разберет! Сейчас главное не свихнуться совсем бесповоротно от завораживающего и будоражащего кровь действа, что разворачивалось прямо перед ним — одна Дейнерис целовала другую, мягко и неспешно облизывала свои же губы, прикусывала их, вторая ей так же отвечала и густые ресницы одинаково трепетали, отбрасывая тени на щеки…
Идеальная форма отношений, совершенная любовь и вместе с тем абсолютно больная и искаженная чуть более, чем полностью. Две Дейнерис продолжали страстно целовать друг друга, вплетая одинаковые руки в одинаковые же волосы. Было во всем этом нечто жуткое, неестественное и вместе с тем притягательное. Наверное так и становятся безумцами.
Они отлипли друг от друга, прервали поцелуй. Та Дени, что была с ним, улыбнулась, облизнув губы и предложила наконец выбрать.
— Давай уже решай, милый, кто твоя настоящая.
Кто? Первая или вторая? Или не одна из двух? А настоящая вообще существует? И была ли хоть когда-то? А то может всегда было лишь отражение огненной стихии, никем на самом-то деле никогда не рожденное, никогда не жившее и никогда не умиравшее. Воплощение. Обманка для наивных смертных.
Джон закрыл глаза, втянул воздух с шумом и замер на мгновение, выравнивая дыхание. Нет. Так нельзя, так недолго и впрямь умом поехать и обратно не вернуться. Магия в их мире давно пробудилась и все прочнее и увереннее утверждает себя, а значит и сотворить себе двойника вполне возможно.
Абсурдность сложившейся ситуации взлетала на недостижимую высоту. Тут уже невозможно было удивляться или не верить — только жить настоящим моментом между граней реальности. Джон открыл глаза, уголок губ чуть дрогнул, а в омутах глаз задорно что-то сверкнуло. Он поманил к себе ту, что была тут с ним и она охотно подалась ему навстречу и позволила себя обнять и подставила губы под поцелуй. Джон поцеловал и почти сразу ухватил покрепче за серебряную гриву, вынуждая запрокинуть голову и с неким удовольствием пронаблюдал за проскакавшей в ее глазах секундной паникой.
— Ты не моя Дени — шепнул он ей в губы.
Раздались мерные хлопки и довольный смешок — это та, другая и она же настоящая, проаплодировала ему.
— Браво! Угадал, хоть и запоздало, но все же смог. Поздравляю!
— Вот ты помолчи, — шикнул он в ее сторону, — с тобой мы после поговорим. А ты давай, стаскивай чужую личину, пока я сам ее с тебя не стащил вместе с лицом! — это уже прилетело в лицо двойнику вместе с разгневанными молниями из темных глаз.
На лице настоящей Дейнерис промелькнула торжествующая улыбка.
— Да пожалуйста! — расхохотались ему прямо в лицо.
Черный алмаз на девичьей шее завибрировал и нагрелся, в самом сердце его вспыхнула малая искра, искра эта разрасталась, наливалась цветом и наконец взорвалась полыхающим алым, обратившись в огромный кровавый рубин на шее красной жрицы.
Что-то такое он и предполагал.
Кинвара, обнаженная и хохочущая, повисла на его руках, запрокинув голову назад и открывая доверчиво белую изящную шею — хочешь целуй, хочешь кусай, а хочешь переруби или покрепче обхвати и сжимай до неприятного хруста. Эта ее бесстрашная доверчивость погасила гнев и Джон сам не удержался и прижался смеющимся ртом к этой подставленной ему шее, куснул с чувством, намеренно оставляя отпечаток и игнорируя громкий возмущенный взвизг. После выпустил ее наконец и лишь покачал головой, так и не найдя подходящих слов. Потом найдет обязательно, Кинвара — это не страшно, с ней он после поговорит о случившемся, а вот Дейнерис — тут иное.
Смех погас как догоревшая свеча. Стало холодно и неуютно.
Джон поднялся, на ходу подхватывая что-то из одежды, оказалось очень удачно схватить легкие штаны, в которые он и влез уже будучи на балконе, куда вышел… да нет, не вышел, а позорно сбежал от ядовитых капель в пронзительных аметистовых глазах.
Порыв ветра ударил в лицо и немного отрезвил. Руки легли на балконные перила и сжались. Прохладная шероховатость камня казалась нереальной. Мысли утопали в вязком тумане. Джон закрыл глаза, опуская голову низко и занавешивая лицо волосами. Сердце выбивало нестройный быстрый ритм и никак не желало угомониться. Внутри горела адская смесь злости, боли и неуместного дурацкого веселья.
Вдох-выдох. Осознать, что все было иллюзорно, вычеркнуть все пережитое за эти часы, стереть из памяти. Не было ничего. Никогда она к нему не приходила. Идеальное решение и самое простое из всех возможных, найти бы теперь сил воплотить его в жизнь.
Негромкие шаги сзади и легкое прикосновение прохладной ладони на спине.
— Джон, — тихо позвала его Дени.
Он промолчал, только дернул плечом, сбрасывая ее руку. Рука вернулась и настойчиво погладила. Внутри все кипело и казалось, что сейчас взорвется.
— Не трогай меня, — прошипел он сквозь зубы. — Пожалуйста, Дени. Я все равно не могу на тебя долго злиться, так что перебешусь, успокоюсь и мы забудем о твоей выходке.
— Ты серьезно?! — воскликнула она у него за спиной.
— Да, радость, я серьезно! — он развернулся к ней так резко, что собственные кудри хлестнули его по глазам.
— Ах, что же я наделала! — в притворном испуге прижала она к груди ладони, округлила глаза и затараторила заполошно, изливая на него поток блаженно-придурковатой притворной паники. — Кажется я разбудила дракона! Ах, что же теперь будет?! Мне страшно! О, я вся дрожу и трепещу! Дракон проснулся! И куда же теперь мне бежать и где укрыться от его гнева?
— Заткнись, сделай милость, — попросил ее Джон, едва сдерживая желание отвесить ей хорошую такую пощечину.
— Да что я сделала-то?! — скинула она маску испуганной дурочки. — И вот не смей говорить сейчас, что растерзала сердце и кованым сапогом прошлась по самым светлым чувствам. Потому что это ложь! И получил ты ровно то, чего желал! — отрезала она жестко.
— Вот этого я точно не желал! — в тон ей отозвался Джон.
— Правда?! Это выходит от нежелания ты тут так вдохновенно трахался с моим двойником, что час почти что не замечал зрителя в двух шагах? — вопросила она, выгибая бровь издевательски.
Крыть было нечем.
— Чем собственно ты так недоволен? Еще скажи, что не понравилось — не поверю ни за что! Ну хорошо же, а?! Сколько надо будет Дейнерис — столько и сделаем! Каждому страждущему и жаждущему по серебряной королеве! По одному экземпляру в руки! Особо избранным и отличившимся можно и по два! Красота же! И никому не обидно, все довольные и счастливые! И почти что даром. Налетай! Разбирай! И оригинал, свободный наконец-то от чужих надежд и ожиданий.
Выдержка, которая и так на волоске висела последнее время, дала предсказуемый сбой. Забрало упало с громким лязгом. Чаши весов качнулись и одна из них окончательно перевесила, да так, что и сами весы перевернулись и полетели куда-то к чертовой матери в самую преисподнюю.
— Какой же ты порой бываешь дурой, Дейнерис Таргариен!!! — взорвался он яростно. — Что ты несешь?! Послушай себя только… Мне не нужен твой двойник! Не нужна послушная наложница! Кому нужна — пусть разбирают, я не против, а мне пожалуйста оригинал. Меньшее меня не устраивает. И не интересует даже в качестве временной забавы. Услышь меня наконец! Я здесь ради тебя и только!
— Не лги! Не смей мне лгать! Ты здесь только и исключительно ради себя самого!
— Да с чего ты взяла?! Хватит уже натягивать на себя маску всеведения! Ты не читаешь в моей душе!
В следующее же мгновение Джон понял — зря. Нельзя было ей этого говорить, но слова уже сорвались и упали и теперь повисли между ними свинцовой тяжестью.
Кровавое марево затянуло аметистовую радужку. Мир содрогнулся и замер в паническом ожидании. Ее, обычно мягкий, голос зазвенел стальными нотами.
— Ты здесь, чтобы избавиться наконец от чувства вины. Не видеть кровь на своих руках. Не видеть меня во снах. Устал бежать от себя самого, да, родной? Устал бежать от правды и поэтому прибежал ко мне, как только поманила. Потому что плохо было. Невыносимо было. С жизнью несовместимо. Совсем отвратно было в забвении прозябать, прикидываясь тем, кем ты никогда не был. А все твои рассуждения и мысли о тихой мирной жизни за Стеной, которыми ты себя утешить пытался — бред собачий! Ты не создан для мира. Война — вот твое призвание и счастье. Тебе бы, дураку, радостно отплясывать на пепелище тогда и вместе со мной мир покорять идти, а не идиота Тириона слушать… понял, все понял и осознал, когда уже поздно было. Ах, как ты намучился, бедный мальчик, когда страшное это понимание тебя с головой накрыло! И вот поэтому ты сейчас здесь! Со мной! Потому что только я могу дать тебе необходимое, утолить твою жажду, которую ты наконец признал. Только я делаю тебя живым. Вот причины твоего здесь пребывания, скажи, что из мною озвученного неправда и что ради меня?
— Ты все намеренно упрощаешь сейчас и я не стану с тобой спорить, не стану доказывать очевидное.
— Да, — с внезапным спокойствием согласилась она, — я все упрощаю вполне осознанно и не беру в расчет важных вещей и что с того? Мне так хочется и что ты сделаешь? Да, тебе плохо от этого и что? Мне может быть пожалеть тебя? Выразить сочувствие?
— Спасибо, обойдусь! — Джон был так зол сейчас, что перешел на крик. — Была бы нужда в жалости — побежал бы в Винтерфелл! Там этим добром захлебнуться можно! Но вот как видишь стою сейчас здесь, перед тобой и выслушиваю! Вполне может быть, что и заслуженно выслушиваю, но сколько можно?!
Два быстрых шага и она уже затрепыхалась в его руках, легкая, почти невесомая, схваченная им в бешенстве за плечи. Ему хотелось ее трясти и трясти, пока не вытрясет весь поток разноцветных сверкающих бредней, что беспрестанно рождаются в ее мыслях.
— Ты понимаешь, что я с ума схожу? — полился на нее поток страшного низкого шепота. — Ты пролезла мне в самую душу, в крови растворилась, я тебя в каждом глотке воздуха чую! И не понимаю тебя! Что мне сделать скажи? Ну что?! Куда мне пойти? Кого тебе притащить? Кого убить? Чью голову к твоим ногам бросить? Скажи только — я сделаю! Даже если это будет моя голова. Потому что невозможно же так больше! Я будто в убогой лодчонке посреди неспокойного моря и лодку мою мотает из стороны в сторону и не знаю я в какой момент она перевернется, а ты эту лодку еще и раскачиваешь все время, будто мало тебе ветра и волн… это же пытка! Определись наконец и либо топи меня и улетай, либо прекращай раскачку эту безумную! Слышишь?! Я не выдерживаю, Дени!
Он встряхнул ее еще раз. Аметистовые глаза в ответ сузились угрожающе и в грудь ударило мощно, но сдержанно и Джона отбросило от нее на пару шагов. Где-то под солнечным сплетением скрутился болезненный резкий спазм и хриплым выдохом вырвался наружу. Доигрался. Пошутить бы сейчас про разбуженного дракона, только вот желание шутить исчезло напрочь при взгляде на ее побелевшее лицо.
То что полилось из нее дальше не было гневом. И не было сравнимо с пламенем. Нет, это была смола — тягучая, густая, вязкая, пропитывающая и отравляющая собой все вокруг, моментально валящая с ног все живое, будто сама тьма лилась из нее, расползалась гибкими щупальцами. Каждое слово — как капля разъедающей кислоты. Еще и голос добавляет — хлещет безжалостно, рассекает и режет не плоть, а самую душу.
— Ты решил указывать как мне поступать?!!! Да ты разума лишился! Теперь мне это очевидно! А вместе с разумом и страх утратил! И забылся видимо. Так я напомню! Королева здесь я! Ясно тебе это?! И все будет либо по-моему, либо не будет вовсе. И я буду делать то, что считаю нужным и необходимым. Хотя бы и из личной прихоти и придури. Уясни уже наконец! И объясняться не обязана ни перед кем! А если вдруг тебя подобное положение вещей не устраивает — на выход! Я не держу! Вперед, в объятья любящей семейки, мне к подобному выбору не привыкать. Так что беги, там уже королевишна северная раскрыла тебе объятья любящие и ножки пошире раздвинула в нетерпеливом ожидании — все как ты любишь. Она тебя и обласкает и оближет и слова поперек не скажет. А здесь придется терпеть безумную девку и все ее выходки и никак иначе и ты о том прекрасно был осведомлен, когда послал куда подалее дражайшего братца с его нелепым тебе приговором и пошел навстречу мне. И не делай сейчас невинных глаз — ты не обманутая жертва тут, знал к кому шел — с самого начала знал. Но так и быть я буду непозволительно великодушна и дам тебе еще раз право выбора — давай, милый мой, выбирай. Вот прямо сию секунду можешь взять и выбрать, а после выбору своему последовать незамедлительно. Я препятствий чинить не стану!
— Я всегда выберу тебя, ты же знаешь… — Джон неожиданно улыбнулся и протянул руку куда-то в самую гущу расцветающей перед ним тьмы и погладил ее по волосам, понимая прекрасно, что ничего еще не окончилось и что она его вот так просто сейчас не выпустит, она никогда и никого теперь не отпускает, раз уж схватила.
Она не отстранилась, только ресницы прикрыли густой тенью сияние глаз, губы искривились неприятно, а вкрадчивый голос обронил снисходительно:
— На колени.
Сверху неумолимо наползло нечто давящее, желающее его припечатать к полу, распластать, размазать перед ней и ужасно не хотелось признавать правду — источником этой дикой силищи была она сама, это из нее тянулись нити тьмы, паутиной опутывающие все пространство и проникающие в самую суть любого живого существа и суть эту невозвратно меняющие.
Он сдался. Не потому, что не мог сопротивляться — мог. У него почему-то неплохо выходило выдерживать то, что с легкостью не просто ломало, а буквально в пыль перетирало всех прочих. Дело было в ином — он больше не хотел ей противостоять.
Голова опустилась сама собой. Левая нога чуть дрогнула и вот уже он опустился перед ней на одно колено. Через мгновение уже на оба. Мало. Она не ощущает в полной мере сейчас желаемое, ей надо больше, ей теперь всегда надо больше — все, до последней капли и никак иначе, с ней ни о чем нельзя договориться теперь, никаких полутонов и никаких уступок. Давай, склоняйся еще ниже — приказал мысленно самому себе. Руки сжались в кулаки и уперлись в пол. Локти дрогнули и согнулись. Лоб прижался в холодному мрамору.
Тишина. Прохлада. Пустота. Она не издавала ни звука — Джон тоже. Он не мог ее видеть, но знал совершенно точно, что сейчас она до крови кусает губы, она вся сейчас напряжена до предела и все силы употребляет на сдерживание слез. Им обоим сейчас чудовищно больно, только вот почему?
Он же любит ее, обожает, боготворит, он ползти за ней готов на брюхе, вечность вот так стоять перед ней на коленях — лишь бы смотрела неотрывно, не исчезала и не была так холодна. Пробить обволакивающий ее золотой кокон, уничтожить его, расплавить, чтобы стекали и звонко бились об пол капли, освобождая живую плоть и живую Дени. Вытащить ее, вызволить из восхитительной этой клетки, только вот клетка — она же защитные доспехи, что вплавились в тело и как их теперь разъединить непонятно и неизвестно можно ли вообще проделать эту манипуляцию и не навредить самой Дени.
Знать бы тогда — кого он сотворил, шепнул бы кто над ухом ему осторожное предупреждение, предостерег от беды, ах, он бы тогда сам лично приволок ей голову Серсеи, сразу, не размениваясь на бесплодные попытки мира, а после за волосы бы тащил Сансу к ее трону и бросил бы как боевой трофей ей под ноги, сам бы лично сапогом придавил к полу непокорную рыжую голову, чтобы и глаз поднять не смела, чтоб валялась ниц и молилась, про братца дорогого даже думать не хотелось — слишком ярко вспыхивало желание сей же час отправиться к нему и на куски разорвать голыми руками, зубами разодрать немощную плоть. Но увы, он не знал в тот момент что творит, не ведал, какое восхитительное чудовище будет рождено из его глупости. И все это было уже неважно — он ее любит всю, во всех ипостасях и самых жутких проявлениях.
Джон тряхнул волосами и вскинул голову, встречаясь с ней глазами и на губы его сама собой наползла улыбка — ему вдруг стало хорошо, все существо захлестнуло состояние пьянящей эйфории, а в самой глубине что-то догорало весело, осыпаясь скорбными пепельными лепестками.
Грациозно и неспешно она опустилась с ним рядом на пол, осторожно, будто опасалась, что он ее за руку зубами цапнет, прикоснулась к его щеке.
— Что ж мне с тобой делать-то? Как же мне тебя, зверюгу бешеную, укротить и к порядку призвать, ну хоть к самому захудалому, а? — и уже словно к себе самой обращаясь: — Ох, и удружил братец Рейгар! Закрутил веселье и помер себе, теперь у него там расколотые рубины, звуки арфы и трагично-прекрасный посмертный образ, а здесь у меня — головная боль!
— Ты успокоилась? — с усмешкой спросил Джон, обретя наконец дар речи.
— Может и успокоилась, — капризно надула она губки, — только тебе о том знать не положено! Потому как обойдешься! — в глазах ее что-то мелькнуло, какая-то темная тень и вместе с ней и вся игривость ушла.
Она поднялась на ноги и замерла над ним неподвижным изваянием. Голос ее на сей раз прозвучал тихо и очень страшно:
— Скажи-ка лучше, ненаглядный ты мой, а почему один из лучших бойцов Вестероса повесил валирийскую сталь на стену и сражается всем чем угодно, но не мечом, с которым ранее не расставался?
Вопрос прорезал не хуже той самой валирийской стали. Ответить ему было что, но вот отчаянно не хотелось ответ этот озвучивать, но кто б ему позволил отмолчаться? Если она решила, что нечто должно быть проговорено вслух — оно будет, даже если ей самой придется это сделать.
— Не страдай с ответом, он мне и так известен. Не для такого сей славный клинок в твои руки вкладывали. Меч для битвы за нечто возвышенное и прекрасное, не для драки за власть, так? Обжигает привычная рукоять — не удержать. Я ведь права, да?
Вот она его и добила. Вонзила клинок в подыхающие у ее ног жалкие останки, не из милосердия конечно же, просто надоело. Наигралась. Сейчас соберет все, что осталось от него в ладошку, подует и разлетится он по ветру мелкой пылью.
Джон не склонился снова — рухнул на пол, распластавшись крестом перед ней.
Голову чуть кружило. Холод мрамора под щекой немного отрезвлял. Из мыслей была только одна — про меч. Да. Жгло ощутимо, пусть и не в прямом смысле, может в прямом оно бы и легче было, подумалось вдруг.
Ему отчего-то привиделось отчетливо, что сейчас она прямо по нему пройдет, он уже почти ощутил ее упругий шаг, тяжесть тела и прикосновение подошвы сапога к своей спине, а после к пояснице…
Раздался негромкий вздох и мягкие ее крадущиеся шаги прошелестели, обходя его сбоку, ступая осторожно и тихо. Уже где-то у выхода она остановилась и голос ее зазвенел громко и задорно:
— И пока сама не позову, на глаза мне не показывайся! Отлучен! — и перейдя на совсем тихий и серьезный тон: — А мыслями про меч не истязай себя, пустое это занятие и бесполезное. Есть у меня решение, потерпи немного.
После чего ушла, прикрыв за собой двери почти бесшумно.
Джона пробрало нервным смешком. Он перекатился на спину и уставился застывшим невидящим взглядом вверх. Не было ни плохо, ни больно, ни страшно — пусто было и холодно очень.
— Девочка моя, что же я с тобой сотворил…? — горько выдохнул он вопрос в равнодушную ночь.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-04-15 21:30:24)

+1

125

...продолжение главы 13))
Следующие дни пронеслись почти незаметно, слились в нечто путаное, зыбкое и ненадежное, по итогу утонув в потоке бессознательного. Сколько и чего он в себя вливал было даже подумать страшно, однако цель была достигнута — он был беспробудно пьян, счет времени утратил полностью, ни единая мысль не тревожила и он утопал в безмолвной пустоте. Из сладкого этого и восхитительного запоя Джон был выбит в самом прямом смысле, а именно крепкой затрещиной, отпущенной тяжелой рукой кузнеца. Джендри наконец соизволил выползти на свет божий из своей кузницы, в которую забился, едва сошел с корабля и из которой никакой возможности его извлечь не было до недавнего времени. Теперь вот очнулся, явил себя миру и обнаружил, что пока он там вдохновенно творил, в мире происходят не самые хорошие вещи и происходят они с теми, чья судьба ему явно не безразлична. Обнаружив все это лорд Баратеон, со свойственной ему решительностью, взялся за ту часть работы по исправлению картины бытия, которая была ему по силам. Таким образом Джон был уже на следующий день полностью трезв и высказав наспех благодарность другу, что не дал ему утонуть в винном забытьи, принялся размышлять о случившемся. Провал в бессознательное все же оказался полезен — все случившееся теперь воспринималось ровнее и спокойнее, а дурные мысли отступили.
Ноги сами принесли его к покоям Кинвары, а рука сама поднялась и выбила ритмичный стук по двери, так что отступать было поздно и он остался ждать. За дверью раздались негромкие чуть торопливые шаги и вот уже перед ним была жрица Рглора собственной сиятельной персоной и хмурила недовольно брови, впрочем внутрь впустила благосклонно и уставилась своими невозможными рубиновыми глазищами.
— Ну и чего пришел? Молчать?! — прозвенела язвительно.
— Я знал одну жрицу Рглора, ее звали… — Джон шагнул вперед, сокращая расстояние между ними и игнорируя колючий ее тон.
— Мелисандра, — перебила она и шагнула еще ближе, а узкая ладонь легла ему на грудь. — Она помогла тебе вернуться, после того как нож пронзил здесь… и здесь… еще вот тут…
Ее рука отмечала места тех предательских ударов, одно за другим, в порядке нанесения и наконец замерла, прижавшись тесно и горячо там, где под уродливым шрамом билось сердце. Казалось, ее прикосновение прожжет дыру на ткани и оставит ожог на плоти.
— Ты знала ее, да? — жгло ощутимо, но Джон не отнимал ее руки, терпел исходящий от нее колдовской жар.
— Да, я ее знала, — проговорила Кинвара, улыбаясь бледными губами и невинно хлопая ресницами. — Она была сильной… и часто ошибалась. Слишком порывиста.
— Наверное, но я о другом хотел спросить. Когда она сняла свое ожерелье, ну рубин этот, как твой, то рассыпалась прахом… если ты снимешь свой, то тоже…?
— Нет, — качнула жрица головой, — не рассыплюсь и другого страшного и непоправимого со мной тоже не произойдет.
— Тогда сними его, — потребовал Джон.
— Зачем? — рубиновые глаза сверкнули гневно и немного испуганно, Кинвара отшатнулась от него мгновенно и жар ее прикосновения тоже схлынул.
— Хочу знать как на самом деле выглядит женщина которая со мной была. Согласись, я имею право знать, как и любой другой на моем месте.
— Соглашусь, — ни разу не смутившись кивнула жрица и сразу же прищурилась нехорошо, — а если я старуха, покрытая морщинами? А если просто страшна как смертный грех? Если карлица? Или горбунья? Покрытая жуткими шрамами? Слепая и лысая ведьма? Мерзкая уродица? Или вообще мужчина? И нет, не молоденький красавчик, а мерзкий и жирный старик?
— Ну что ж теперь, — усмехнулся Джон бесстрашно в смеющиеся глаза напротив, — переживу! Снимай уже свою безделушку.
— А ну имей уважение к серьезному магическому артефакту! — немедленно прикрикнули на него.
— Каюсь, — смиренно отвесил ей Джон немного шутовской поклон, — будь так любезна снять свой амулет великой силы и явить мне правду, какой бы ужасной она ни была.
— Тогда уж смотри полностью, раз такой смелый, — она потянула завязки на платье и уже через пару секунд стояла перед ним нагая и ослепительно совершенная.
Руки взметнулись к шее, нырнули под волосы и еще через мгновение рубин, опутанный золотистой паутинкой цепей, тихо брякнул по столу.
Женщина перед ним почти не изменилась, разве что дымка идеальности слетела и на смену отполированному и выверенному до каждой мелочи совершенству пришла живая красота. Волосы утратили неестественный зеркальный блеск и рассыпались густыми длинными волнами, сохранив прежний глубокий красный цвет. Лицо стало более подвижным, а в уголках глаз прорезались мелкие мимические морщинки — след ее привычки прищуриваться постоянно. Грудь стала немного больше и тяжелее, а изгиб талии утратил прежнюю невесомую плавность и стал более выраженным. И цвет глаз конечно тоже изменился, на смену пугающему красному пришел льдисто-хрустальный цвет весеннего неба.
— А страху-то нагоняла… — протянул Джон, иронично выгибая бровь, — зачем тебе вообще эта подвеска?
— Ты что же думаешь, что наши амулеты только внешность меняют? — вскинула не него раздраженно-насмешливый взгляд жрица. — Ношу, значит так надо!
Взгляд Джона скользнул еще раз по обнаженному телу, так беззастенчиво перед ним выставленному, и задержался на левом бедре — там что-то медленно проступало, вырываясь из магического плена, будто вычерчиваясь белоснежными чернилами. Он опустился на колено, крепко хватая ее за бедра, чтобы удержать, если вдруг решит вырываться, но она стояла смирно, а на гладкой коже проступал белый от времени шрам причудливой формы. Когда-то это был ожог — чья-то безжалостная рука вдавила глубоко в плоть раскаленное железо, а маленькая девочка захлебнулась в истошном крике.
— Клеймо хозяина, — тихо и глухо прозвучал голос у него над головой, — я не всегда была такой как сейчас, не всегда служила моему богу, не всегда была свободна. Меня купили для храма — везение, настолько редкое, что о таком даже не мечтают.
Она смотрела перед собой потемневшим застывшим взглядом, а по щеке скатилась слезинка. Джон прижался губами к шероховатой выпуклости шрама, прикрывая глаза. Еще одно неумолимое подтверждение его чудовищной ошибки. Еще один долг, что никогда не выплатить — сколько похожих шрамов вспыхнуло смесью рдеющих краев обгорелой кожи и обнаженного кровоточащего мяса? Скольких успел поглотить тот отрезок времени, что он щедро предоставил тем, кто творит зло лишь потому, что может?
— Принц Эйгон, вы меня отпустить не хотите? — вырвал его из размышлений голосок Кинвары.
Джон выпустил ее и поднялся. Золотистое пламя укутывало ее теплым сиянием и взгляд сам собой бродил по линиям и изгибам. Нет, все-таки определенно рубин ей был не нужен совсем.
— Насмотрелся? — снова вопросила его жрица, выгибая в ехидной усмешке аккуратно очерченные розовые губы.
Ее вредный до невозможности задор передался и Джону и он, сам от себя не ожидая этого, ответил ей в той же вреднючей интонации:
— А если нет? Будешь бегать передо мной голая, услаждая взор?
— Еще чего! — фыркнула Кинвара, мгновенно вспыхивая и яростно подхватывая с пола алое платье и уже укуталась бы в него, если б Джон не перехватил ее за руки.
Он и сам не совсем понимал, что им движет и что он творит, а главное зачем все это ему надо и все равно продолжал — красная жрица притягивала его как магнитом, красивая кукла внезапно ожила и приобрела совершенно иной смысл.
— А если я очень попрошу? — улыбка кривила его губы уже неконтролируемо, а сердце отстукивало бешеный ритм.
— Так, принц Эйгон, ведите себя прилично, — Кинвара приняла вид неприступный и строгий, замерла, пойманная им в ловушку и только в глубине глаз тлели смешливые искорки.
— Не могу, миледи, все приличия я оставил за дверью, — шепнул Джон, закусывая губы в нетерпении. — Мне за ними сходить?
Кинвара отрицательно качнула головой, хихикнула и, выпустив платье, обвила его шею руками. Тело отреагировало быстрее, чем Джон успел подумать и через несколько мгновений он уже, выдыхая между поцелуями, нашептывал ей что-то темное и страстное и поддавался ее нежным ручкам, что тянули с него одежду прочь и сам весь к ней тянулся, прижимая крепко ее к себе и всматриваясь в тьму расширенных зрачков.

С той ночи они стали почти неразлучны, не потому конечно, что возникло между ними что-то серьезное, а только лишь по причине общей их внезапной и ни к чему не обязывающей увлеченности. С Кинварой было легко и спокойно, с ней не хотелось расставаться ни на секунду и Джон не видел причин отказывать себе в исполнении этого желания. А еще с ней рядом почти не думалось о прошлом и как минимум самому себе Джон признавался, что госпожа Кинвара отлично умела изгонять призраков прошлого одним только лишь своим присутствием. Сама же Кинвара с ним утрачивала всю свою серьезность и вредность, была весела, смешлива и совершенно очевидно, что отдыхала с ним от роли суровой и мудрой служительницы Рглора. Оставаясь с ним вдвоем, она, уже без всяких просьб, снимала рубиновый амулет и сразу делалась плавной и нежной, растекалась по рукам горячим воском, хватала приоткрытым ртом раскаленный воздух, оплетала, опутывала собой, обволакивала жарко и утаскивала его в какие-то пылающие темные глубины. После лежала взмокшая и обессиленная у него на груди, слушала сердце и неизменно водила кончиками пальцев по шрамам, наутро преображаясь снова в идеальную рубиново-молочную куколку, сплетала снисходительно с ним руки и не просто шла вместе куда-то, а милостиво позволяла себя сопровождать. Играть роль ее безмолвной тени было забавно и Джон послушно за ней следовал везде. Спустя некоторое время такой с ней неразлучности, пришло понимание, что Кинвара не столько проповедует свою веру, сколько незаметно управляет почти всеми сторонами жизни на Драконьем Камне и делает это совместно с Аллерасом.
— А ты думал, она меня сюда позвала картинки в огне всем показывать? — насмешливо отозвалась жрица на его удивление. — Чудеса наша королева и сама показать может такие, что нам не снились, ей для того придворные чародеи без надобности, а дела земные меж тем сами себя не сделают. Ну и потом если она все будет сама — для чего тут наша дружная толпа собралась? Для красоты что ли? Так в этом деле ей уж точно помощники не нужны. А вообще сходил бы уже ты до царственной своей тетушки и помирился с ней, угнетает, знаешь ли, ваше это молчание демонстративное.
— Слушай, к слову о придворных чародеях, — заинтересовался Джон, намеренно пропуская мимо ушей ее последние слова, — а где эта колдунья асшайская? Куэйта? Я ее кажется с момента прибытия из Простора ни разу и не видел…
— Значит не надо тебе ее видеть, — очаровательно улыбнулась она, — все на своих местах, как обычно.
Ответы у Кинвары были на любой вопрос, даже если она ничего не знала и эта ее черта Джона неизменно веселила и внушала даже некое уважение, вот кого надо с собой брать на любые переговоры — никогда не растеряется и если не спасет положение, то уж время точно потянет. И чего ее Дейнерис с собой в прошлый раз не привезла?
А о примирении с Дени он и сам конечно же думал, потому что и впрямь уже они всех, кто был рядом, вводили этим своим отчуждением в состояние крайне нервозное и неуютное.
***
Выбрав наконец тихое солнечное утро Джон отправился к ее милости, понимая, что либо они сейчас помирятся, либо перецапаются окончательно. Гадать об исходе своего дела он даже не пытался, ибо, принимая во внимание опасную непредсказуемость Дейнерис, было это совершенно бессмысленно.
Покои королевы были залиты нежным утренним светом, сама же она была занята тем, что увлеченно распутывала кокон из одеяла, раскидывая временами в стороны подушки. Вскинула взгляд на звук открывшихся дверей, чуть выгнула бровь удивленно и вернулась к своему занятию. Наконец одеяло поддалось и Дени вытряхнула из него на свет божий Искорку с жутко распушившимися волосами, сияющими в солнечном свете золотистым нимбом над ее головой.
— Вставай, — потребовала Дени строгим голосом.
— Нет, — ответствовала ей Искорка и показала язык, — я сплю!
— Ты уже давно не спишь! — возмутилась Дейнерис, — Ты притворяешься! Так что поднимайся немедленно!
Искорка незаметно ухватила покрепче одеяло и попыталась снова в него укутаться, Дени маневр этот вовремя заметила и пресекла, ухватив то же самое одеяло за край противоположный и таким образом они упорно его перетягивали какое-то время. Естественно победила в этой схватке Дейнерис, правда победу ее Джон бы назвал весьма сомнительной — Искорка просто внезапно выпустила свой край и ее милость рухнула на пол в обнимку с отвоеванным трофеем.
Искорка на кровати заливисто хохотала и победно подпрыгивала, а Джон даже рот себе зажал покрепче, чтоб не прорвался наружу смех. Дейнерис же сдула с глаз прядь волос и отбросив в сторону одеяло, поднялась и направилась снова к Искорке. На сей раз неугомонный ребенок был пойман ею почти моментально и вот уже они хохочут обе, обнимаясь радостно.
— Все, детка, не изводи меня, поднимайся, — вернулась Дейнерис к теме их раздора.
— Да, сейчас встаю, — смиренно вздохнула девочка, — а ты все-таки слишком сурова! — вынесла она вердикт.
— Мне положено, я трех драконов воспитала, — парировала на это Дейнерис.
— Ну я же не дракон! — возмущенно хлопнула ресницами Искорка.
— Правильно, — согласилась с ней Дени, — ты не дракон. Ты хуже, чем три дракона! Поднимайся! Что за манера меня забалтывать все время?
Притворно вздыхающая Искорка была отправлена умываться, а Дени развернулась к Джону, снизошла наконец и наградила суровым взглядом.
— Теперь ты! Слушаю, дорогой племянничек, со всем вниманием. Чего пожаловал? Я вроде бы ясно вполне выразилась, что гневаюсь на тебя и отлучаю от сиятельного общества своего на неопределенное время.
Какая же она смешная была со всеми своими грозными взглядами, нахмуренными бровями и надутыми решительно губками! Джон не выдержал и рассмеялся, делая шаг ей навстречу и опускаясь на одно колено.
— Каяться пришел, — возвестил торжественно, — можно даже сказать, что приполз. Вот весь перед тобой смиренный и покорный, молю о прощении, уповая на твое бесконечное милосердие и доброе сердце. Давай уже прощай меня, дурака неразумного, и допускай до себя снова. Ну правда, Дени, сколько можно?
Она слушала его с улыбкой, отчаянно при том стараясь удержать суровое выражение лица, старания ее ничем правда не увенчались и она по итогу всего расхохоталась звонко и протянула ему руку.
— Ну все, будет уже пол коленками полировать. Вот тебе длань королевская, милостивая и всепрощающая — целуй, поднимайся и не беси меня больше!
Протянутую ему ручку Джон немедля поймал, поцеловал звонко кончики пальцев и поднявшись, уже всю ее расцеловал, схвативши в стальные объятья, чтобы уж точно не сбежала. Бежать она впрочем и не думала, а повисла на нем радостно и выдохнула облегченно, будто ношу непосильную с плеч сбросила и вообще в эти самые минуты Джона посетило стойкое ощущение, что она уже давно ждет его и радуется сейчас искренне, что наконец дождалась. Джон тоже радовался, что успел первым и не пришлось ей самой к нему идти, потому что в таком случае, он уверен был, все не обошлось бы непринужденной шуткой.
— Как ты? — обеспокоенно спросила она, ласково оглаживая его по волосам.
— Как видишь в полном порядке, — Джон так и не выпустил ее, удерживая руки на тонкой талии и ощущая жар ее тела через скользкую гладкость атласа.
— Ты меня простил? — хлоп-хлоп ресницами и брови изгибаются так беспомощно… и вот как можно не простить ей все и заранее?
— Я не знаю, что тебе надо сделать, чтобы всерьез меня разозлить. Шутка с двойником уж точно на что-то серьезное не тянет.
— Какие мы стали спокойные! Никогда бы не подумала, что госпожа Кинвара так на тебя подействует. И что она тебя так зацепит…
— Ты против?
— С чего бы мне против быть? Я очень даже за! Но! — она стала вдруг необычайно серьезна и даже строга: — Если причинишь ей боль или как-то обидишь — я тебе голову откушу. И это не метафора сейчас была, не шутка и не преувеличение.
Ей и впрямь было важно спокойное и счастливое существование красной жрицы, важно было, чтобы покой ее души никто не тревожил и сердце ее не стало ничьей игрушкой — вот что прочел Джон в обеспокоенных, потемневших в этот миг, глазах.
— Можешь не тревожиться на сей счет, — заверил он ее. — Я сам за нее голову оторву, если кто посмеет тронуть.
Пару секунд она недоверчиво в него вглядывалась, а после выдохнула, преисполненная вся восторгом внезапной догадки:
— Да ты влюбился!
— Нет, — покачал он головой, слегка посмеиваясь, — увлекся — может быть, но уж точно не влюбился. Мне с ней спокойно, она как будто уравновешивает что-то во мне одним своим присутствием рядом.
— Ты сейчас серьезно? — усомнилась она немедленно в его словах. — Джон, все между вами происходящее выглядит совсем иначе. Ну признайся мне немедленно! Сейчас же признайся! Я требую! Мне любопытно! Я девушка в конце-то концов и просто обожаю всякие любовные истории! — выплескивая на него весь этот поток чисто девичьих эмоций, она ухватила его за плечи и трясла, тормошила и чуть не подпрыгивала сама.
Весь этот балаган, ею устроенный, Джон прервал изловив ее в охапку, оторвав от пола и рухнув со своей добычей в глубокое кресло. Она уселась удобно у него на коленях, немедля поймала меж пальцев пару завитков волос и не отстала конечно же с вопросами, но хоть угомонилась немного и кричать перестала.
— Ну признайся, — перешла она на заговорщицкое мурлыканье, — она тебя очаровала, влюбила в себя, пусть даже совсем слегка.
— Она замечательная и мне хорошо с ней, но нет. Это не любовь и не влюбленность. Мое сердце вот в этих ручках, — он прижался легким поцелуем сначала к правой ее руке, а после к левой, — и оно останется в них навсегда, понимаешь?
— Ох, Джон, — она внезапно сделалась грустна и прижалась к нему, словно защиты искала, — почему мне всегда так тоскливо делается, когда ты говоришь мне о таком? Стискивается все и будто разорваться хочет внутри меня, это не боль даже… это что-то иное, тягучее и изматывающее, выпивающее все силы и знаешь… будто крадущее у меня улыбку.
— Это тоска по неслучившемуся, Дени, — печально улыбнулся он, медленно убирая от ее глаз серебристую прядь. — Нас с тобой слишком многого лишили и самое пожалуй страшное — выбора. Поэтому так больно и так тоскливо. Но мы живы, вместе и даже понять что-то смогли, значит не все так плохо, а?
Она ничего не ответила, прильнула только к нему теснее и прикрыла глаза. Так они и сидели в тишине какое-то время, ладонь Дени скользнула ему под одежду, прижалась у сердца и замерла, отсчитывая удары.
— Знаешь, это может странным показаться, но… я рада всему происходящему и рада тебе — такому. Ты просыпаешься, приходишь в себя, сбрасываешь ненужный груз и делаешь это единственно правильным способом, не носишься в поисках на кого бы его переложить, а просто сбрасываешь с себя и идешь дальше. Столько всего там было оказывается… столько чужого и тебе лично ненужного… как ты вообще со всем этим существовал?
Он только пожал плечами, ничего ей не ответив. Не хотелось обсуждать эту тему, хоть и передумано им было о том столько, что впору толстенную книгу садиться писать о том как вытравить из себя вбитые истины, тебе самому чужие и ничего хорошего не несущие.
Закрыл глаза. Вдохнул — внезапно на ее коже оказалась легкая дымка жасминового аромата. Ей подходило, не ощущалось чем-то неестественным, не вызывало желания немедленно ее в воду с головой засунуть и отмыть от украденного у цветка запаха.
— Жасмин? С чего вдруг?
— Жасминовое мыло, — объяснила она, — быстро выветривается. Ты последний вздох поймал сейчас. Ты же помнишь, я не люблю…
— Поливать себя с ног до головы из дурацких стеклянных флакончиков, — продолжил за нее Джон.
— Именно, — просияли ему в ответ улыбкой, правда улыбка эта моментально погасла и на смену ей пришло выражение лица настороженное до крайности. — Джон, — голос ее прозвучал встревоженно, — ты тоже это слышишь?
— Что? — не понял он. — Я ничего не слышу…
— Тишина, — возвестила она трагичным шепотом.
— И что? Это плохо? — все еще не понял Джон.
— Искорка, — одними губами прошептала она беззвучно.
С его колен ее словно ветром сдуло, сам Джон не отставал и устремился следом. Двери распахнулись и они, не сговариваясь, вскрикнули дружно — на них смотрело нечто, бывшее буквально полчаса назад хорошенькой до невозможности девочкой. Теперь же личико Искорки было все разрисовано жирными черными спиралями и вычурными изгибами, вокруг глаз и вовсе залегли жуткие черные провалы, а сами ее громадные глазищи сияли неудержимым весельем.
— Искорка!!! — со звоном пронесся под каменными сводами оглушительный вопль Дейнерис.
От голоса ее в таких случаях даже суровые и закаленные в боях воины пригибались и предпочитали убраться подальше, о всех прочих и говорить не приходилось, даже Дрогон и тот нервически вздрагивал и в одну секунду приобретал вид тихий и крайне виноватый, Искорка же и бровью не повела, подтверждая тем самым недавнее утверждение Дейнерис о том, что невозможный этот ребенок хуже трех драконов вместе взятых.
— Я тебя умываться отправила! А ты что творишь?! — уровень кипения в ее голосе взлетал с ужасающей быстротой.
— То, что и полагается всякому ребенку, оставленному без присмотра, — ответили ей с пугающим спокойствием.
— Тьма и свет, дайте мне сил и лишнюю капельку терпения! — закатились мученически аметистовые глаза. — Ладно, сейчас будем тебя отмывать, — со смиренным вздохом заключила она.
— Неа, не будем, — уверенно объявила разыгравшаяся Искорка и показав им язык сорвалась с места, удивительно ловко увернувшись от рук Дени и проскочив так же неуловимо мимо Джона.
Легкое шлепанье босых ножек по камню уже стихло в коридоре, а они все стояли и смотрели друг на друга беспомощно и ошарашенно.
— Это была сурьма… — как-то потерянно и обреченно промолвила Дени.
— Что это было? — зачем-то уточнил Джон.
— Сурьма, говорю, это была, — отозвалась она, все тем же растерянным голосом и сразу же сорвалась в крик, видимо придя в себя: — Джон! Ну что ты стоишь?! Беги лови ее! Пока она тут всех до седых волос не перепугала своим раскрасом! Она умеет, уж поверь мне!
Джон сорвался с места пущенной стрелой, мгновенно скидывая охватившее его оцепенение.
Спустя час времени, проведенный в беготне по коридорам, цель была достигнута — Искорку он, не поймал, но хотя бы нашел. Неугомонный ребенок обнаружился на самом верху арочного овала, обрамляющего глубокую стенную нишу. Довольная Искорка восседала там, болтая в воздухе ногами и наслаждаясь своей для него недосягаемостью. Джон остановился внизу и запрокинул голову вверх, чуть прищуриваясь.
— Ты как туда забралась? — спросил он с искренним интересом.
Розовеющий среди черных спиралей ротик приоткрылся, она явно ожидала, что он сразу же примется ее уговаривать спуститься.
— Ну, там… — рука Искорки указала куда-то вбок растерянно.
Он проследил за этим жестом — узкие полоски гладко обточенных камней вкладывали на стене рельефный узор — дракон, свернувшийся в кольца. Джон послал мысленный укор в прошлое далеким предкам-валирийцам, выстроившим затейливый замок, предоставляющий столь широкие возможности таким вот не в меру резвым девочкам.
— Искорка, — позвал он ее.
— А? — откликнулись сверху.
— Не хочешь спуститься? — вкрадчиво начал было он.
— Нет! — оборвали сверху решительно.
— Детка, ну ты же у нас умница, — не сдавался Джон, — давай не будем расстраивать нашу Дени…
— Да, — важно покивала головой Искорка, подтверждая, — я умная девочка, а главное послушная. Как маменька сказала — так и делаю. А что она сказала? Правильно! Что я хуже чем три дракона! Вот стараюсь соответствовать, — на том она подалась чуть вперед, раскинула руки на манер крыльев и жутко вытаращив глаза в черном обрамлении, прокричала пронзительно и громко:
— А-а! А-а!
Джон невольно прикрыл уши ладонями на пару секунд — так сильно резанул слух этот крик.
— Детка я вынужден тебя разочаровать, но дракон у тебя сейчас не вышел совсем, — он уже еле сдерживал смех.
— А кто вышел? — немедля вспыхнула она интересом.
— Боюсь, что максимум чайка, — с притворным грустью изрек он, — очень рассерженная на кого-то чайка и боюсь малость спятившая, — Джон сделал характерный жест рукой возле головы, — наверное у чайки был очень плохой день.
Сверху заливались радостным хохотом.
— Так что? Так и будешь там сидеть, изображая чайку? Или все-таки передумаешь? — попробовал он снова.
Девочка состроила забавную гримасу задумчивости, а Джон подумал, что даже черная краска ее не портила и была не в в состоянии сбить и сотую долю ее природного очарования.
— Я передумала! — наконец милостиво объявили сверху.
— Вот и отлично, — мысленно выдохнул Джон с облегчением, — давай ты не станешь спускаться по дракону, а просто спрыгнешь — я поймаю тебя.
— Ты точно поймаешь? — усомнились в нем немедленно.
— Точно поймаю, — заверил он ее.
Несколько секунд размышлений и на руки ему обрушилось легкое золотистое облачко, которое Джон подхватил, усаживая у себя на руках поудобнее и закатывая глаза от зрелища ее разрисованного личика, которое сейчас предстало перед ним совсем близко.
— Никогда не взрослей, — попросил он, целуя ее в пушистые волосы.
— Почему? — хлопнули громадные ресницы в недоумении.
— Потому что взрослую версию тебя наш бедный мир не выдержит.
***
Остатки ночного тумана рассеивались медленно, висели рваными клочьями над водой, плыли густыми дымными полосами над берегом, складывали причудливые фигуры, попадая в ловушки между прибрежных скал. Небо сыпало мелким дождем. Безветренная тишина была почти осязаемой. Плечи Дени, укрытые бесполезной совершенно кружевной шалью, вздрогнули и Джон притянул ее к себе, обнимая. Она не обернулась даже, лишь прильнула к нему в ответ, откидывая голову чуть назад и не отрывая глаз от моря перед ними и от белеющих парусов. Реальность была до такой степени бредовой, что спокойнее было бы сном ее считать — абсурдным и дурным сном, что приснился им один на двоих. Неловкая шутка, несмешная совсем и неумелая — в духе тех дурацких сердец.
— Осада, — проговорил Джон со смешком, — мы в осаде. У тебя есть хоть одна мысль это безумие объясняющая?
— Нет, — коротко ответила ему Дени. — А у тебя?
— У меня только вопросы, — признался Джон.
— Ну давай свои вопросы, — усмехнулась она, — потому что у меня пока как-то даже вопросов не случилось. У меня вообще пока слов нет.
— Зачем? Ну вот какой смысл? Угробить флот? Потому что это же очевидный и единственно возможный исход в данном случае. О какой осаде с моря вообще может идти речь при наличии дракона у противника? Да вообще о любой осаде!
— Правильные вопросы, — одобрила она, повернулась в кольце его рук и их глаза встретились, — давай дальше.
— Что дальше? Дальше снова возвращаемся к вопросу — зачем? Потому что ведь они же не безмозглые идиоты и должны понимать каким будет ответное действие. Но королевский флот здесь, а значит у бессмысленного есть и смысл и цель и я не думаю, что цель — подставить под огонь свои же корабли.
— И что все это значит по твоему? — прищурила она глаза.
— Как минимум это значит, что ты никуда не полетишь, — озвучил он ей очевидное, как ему казалось, решение.
— Это еще почему? — голос ее завибрировал возмущенно на высокой ноте.
— Потому что это ловушка, — уверенно заключил он, — рассчитанная на самую твою естественную реакцию.
— И что ты предлагаешь? Сидеть и дрожать от страха? А если именно на то и расчет? — в ее глазах разгорался опасный огонек, который необходимо было погасить сейчас, пока огонек этот не разросся до состояния неудержимого пламени.
— Тоже не исключено, — согласился с ней Джон, — потому предлагаю не сидеть, а подумать как снять осаду без помощи Дрогона.
— А тебя ведь это бесит, — проницательно заметила она, не успокоившись, а просто отступив на время.
— Можно подумать тебя не бесит, — улыбнулся уголком губ и получил в ответ насмешливо выгнутую бровь. — Чтоб ты знала — это мое любимое место на Драконьем Камне, люблю вот здесь стоять в одиночестве и смотреть на море. На чистое и пустое море, Дени! Их корабли портят весь вид. Так что порыв твой спалить все, не разбираясь в причинах, я очень даже понимаю, но порыв этот неразумен и последствия у него могут быть, мягко говоря, очень неприятными. Так что потерпишь.
С каждым его словом улыбка на ее лице делалась все более и более сияющей, прямо-таки лучилась довольством, только вот глаза оставались грустными…
— Как же мне тебя, вот такого, не хватало в прошлой жизни, — тихо прошептала она.
Сквозь уже промокшую ткань он почувствовал ее руки на спине, горячее тесное прикосновение и прижавшаяся к его груди щека и капли дождя, сбегающие по прикрытым ресницам. Обнять ее, закрыть глаза, прижаться губами к мокрым волосам на макушке и замереть и пусть проходит вечность, укладываясь вся целиком в одно мгновение, но время им было неподвластно и не желало останавливаться, обращаясь в бесконечность и пришлось все-таки разомкнуть руки и отстраниться друг от друга, чтобы снова посмотреть на белеющие в тумане паруса кораблей.
— Так что делаем? — он первым заговорил, озвучивая необходимое и молясь про себя, чтобы она хоть немного перекипев, прислушалась к нему. — Тебе решать в итоге.
— Ждем, мы просто ждем, Джон, хоть мне и не по нраву такое совершенно, — вздохнула безысходно, словно готовясь принять на себя тяжкую ношу. — Есть кому снять эту осаду — или одна или другой, уж не знаю кто раньше поспеет, ставку ни на кого пожалуй делать не рискну.
Яра, сразу догадался Джон. Ну конечно же! Отплыла в Пентос леди Грейджой давно и вполне логичным было ожидать скорого ее прибытия и как результат снятия осады, особенно зная ее характер. А вот кто другой? Лорд Редвин тоже мог в теории прибыть, только вот пока до него долетит весть об осаде Драконьего Камня и пока он сюда доберется, учитывая, что флот Редвинов сейчас на Арборе, а сам лорд Редвин в Хайгардене или на пути к нему…
— А я вот пожалуй рискну и поставлю на Яру, — озвучил он итог своих размышлений, — потому что лорду Редвину однозначно надо больше времени, а вот неукротимая наша леди Грейджой вполне может быть уже поблизости.
— А при чем тут лорд Редвин? У него совсем другие задачи сейчас, — спокойно и невозмутимо промолвила Дени.
Вот это было совсем неожиданно! Кем еще она успела обзавестись в качестве союзника?
— И кто этот таинственный человек ты мне конечно же не скажешь, — можно было и не озвучивать этого, она после возвращения редко что говорила открыто и прямым текстом, предпочитая загадки и намеки, а уж всякого рода тайны и вовсе обожала.
— Не скажу, сам узнаешь, когда придет время, а придет оно скоро, — подтвердила она его мысль и чуть помолчав, добавила с лукавой улыбкой: — Ты понравишься ему.
— А он мне? — в душе зародилось ожидание какого-то подвоха, привычное уже вполне в последнее время.
— Не уверена, — честно ответила она, — впрочем всякое может быть, ты последнее время только и делаешь, что меня удивляешь. И да, на месте всех этих людей, — кивок в сторону моря, — я бы молилась, чтоб Яра оказалась быстрее. Она хорошая девушка, всего лишь милосердно потопит их посудины и дальше поплывет, а вот… ох, да леди Грейджой нынче их добрая богиня, правда они пока еще не знают об этом.
Дождь меж тем набирал силу, изначальная водяная дымка, оседающая на всех поверхностях, обратилась во вполне уверенные крупные капли, к тому же начал налетать резкими порывами ветер. Промокшая Дени, завернутая в тонкое кружево, являла зрелище совсем уже нестерпимое и Джон не спрашивая чего она там хочет и считает правильным и нужным, приобнял ее покрепче и повел в замок.
— Как думаешь сир Давос там? — спросила она, бросив последний взгляд на море.
— Даже если там — он выбрал сторону, — отрезал Джон жестко, про себя подумав, что уж кого-кого, а Давоса точно бы Дени не прогнала и вреда не причинила, реши старый моряк прийти к ней и более того, Джон был глубоко убежден, что Дени предоставила бы защиту и ему и всем кто с ним пришел, но Давос оставался на своем месте и с ними его не было, а значит, как ни печально, но из списка их друзей себя он вычеркнул.
Неприятные были мысли и выводы гадкие. Неприглядная правда, которую видеть никак не хочется, однако жить с закрытыми глазами он устал. И шансы бесконечно раздавать всем устал. Понимать и входить в положение. Прощать и спасать.
Дени рядом вскрикнула, поскользнувшись на мокром камне, он ее успел поймать в самый последний момент. Вот же алогичное создание, подумалось ему — в сухом и теплом замке порой в меха и кожу облачается и сапоги выше колен натягивает, а под дождь выскочила в нелепых каких-то туфельках, расшитых бусинками, а кружево глубокого фиалкового оттенка, которым она укрылась, по сути своей имело лишь одно назначение — подчеркивать гладкость и сияние мраморной кожи и страсть мужскую распалять и уж точно не могло укрыть от дождя.

На этот раз шаль была из мягкой и тонкой шерсти и такой огромной, что обвивала ее всю, бахромой доставая до колен. В шаль эту ее укутал Джон сам лично поверх очередного полупрозрачного и очаровательного непотребства, именуемого почему-то платьем и конечно же пошитого в Дорне.
Джон смотрел на осторожную пляску язычков пламени в жаровне и лениво прислушивался.
— Напоминаю тебе, что я от крови дракона, а драконы не подвержены болезням простых смертных и уж тем более презренной простуде, — наставительно и терпеливо вещала Дени.
Кинвара надвигалась на нее с неотвратимостью снежной лавины, держа в руках маленькую серебряную чашу, в коей дымилась неизвестного происхождения подозрительная зеленая субстанция, на губах жрицы змеилась тонкая улыбка, Джон знающий уже ее приемы, только глаза закатывал и кусал губы, чтоб не рассмеяться в голос. Королева и жрица вполне стоили друг друга, обе с легкостью манипулировали всеми, кто попадался им под руку, обе без малейшего угрызения совести использовали свою красоту и обе были упрямы до крайности, а в достижении задуманного ужасающе целеустремленны.
Чаша приблизилась. Дейнерис, с подозрением покосилась на содержимое и чуть отпрянула назад. Кинвара с улыбкой искусителя придвинулась снова.
— Моя королева, — полился чарующий голос, — сделайте над собой усилие, прошу. И вашей Кинваре будет чуточку спокойнее жить в этом неспокойном мире.
Дейнерис снова отодвинулась, недоверчиво щурясь.
— А что взамен? — наконец прервала она молчание и почти сдаваясь.
— А взамен я не скажу Сфинксу, что вы под дождем гуляли и промокли до нитки, а то ведь знаете он же тоже набежит со своими богомерзкими порошками и травами, ага, — подмигнул алый полыхающий глаз. — И от него вы так просто не избавитесь, да. Вам не хуже моего известно, что от заботы нашего мейстера еще никому не удалось уйти, — весело напомнила она.
— Живым и здоровым, — со смехом заключила Дейнерис. — Хорошая сделка! Давай сюда свою отраву!
Чаша перекочевала из рук в руки и сереброволосая голова запрокинулась на секунду, глотая.
— Какая гадость! — выдохнула Дени надтреснуто, хватая ртом воздух и обмахивая себя обеими руками, словно ей вдруг стало жарко.
— Зато действует! — отрезала Кинвара сурово.
Джону на это все глядючи захотелось незаметно вдоль стеночки ускользнуть, но возможности такой ему не предоставили и вот уже на него надвигалась Кинвара все с той же неумолимостью и в руках ее дымилась ядовитой зеленью новая чаша.
— Эйгон, солнце мое ясное, ты же не будешь капризничать? — она уже почти пела, а не говорила. — Давай, сладкий мой, выпей быстренько и я пойду, у меня еще миллион разных важных дел.
— Я?! Не буду капризничать?! — удивился Джон. — Еще как буду! Я сейчас вообще от тебя сбегу! В окно! Так что не подбирайся даже ко мне со своей отравой!
— Да что вы заладили дружно — отрава, отрава! — обиженно воскликнула Кинвара и не успей Джон узнать ее так хорошо — поверил бы. — Ладно, — перешла она на деловой тон, — договоримся после! Пей!
Джон выгнул бровь выразительно и скрестил руки на груди. Кинвара в ответ часто-часто заморгала, глаза ее в один миг наполнились слезами и вот уже прозрачная капелька поползла по бледной щеке.
В проливаемых сейчас старательно слезах не было ничего общего со слезами настоящими, но все равно действовало, не позволяло отвернуться и дальше пойти. Джон закатил глаза, глубоко вздыхая и сдаваясь.
Чаша была холодна на ощупь, а вот зелье, в ней находящееся, не просто обожгло горло — оно оглушило, Джону показалось, что он глотнул расплавленного металла и сейчас сам весь расплавится от этой, выжигающей все живое, раскаленной горечи.
Когда он прокашлялся и проморгался от набежавших слез, то Кинвара уже величественно выплывала из дверей. До их слуха донеслось удаляющееся раздраженное ворчание, в котором удалось разобрать лишь бессвязные «кровь дракона», «за какие грехи?!», «Таргариены!», «хуже чем дети». Дальнейшие речи были уже не слышны.
— Держи, — протянула ему разрезанный апельсин Дени. — Перебивает вкус этой дряни.
Джон послушно впился зубами в сочную упругую мякоть, кисло-сладкий насыщенный вкус и правда перебивал невыносимую горечь.
Дени уютно устроилась на низком диванчике у камина и он чуть ее потеснив, уселся рядом, откинулся ей на руки и прикрыл глаза.
Вот бы тут и остаться, в полусонной тишине, под нежными прикосновениями ее рук, утопать в легких поцелуях с апельсиновым вкусом, ловить ее горячие выдохи…
— Ты со мной сегодня останешься? — словно мысли его прочла. — Не побежишь во все эти ваши мужские забавы играться? Ну там лучников по берегу распихать и все такое…
— Обижаешь, — в той же насмешливой интонации отозвался он, — побегу обязательно, но — не сегодня. Сегодня надо по прибрежным поселениям проехаться, сказать, чтоб в море никто не выходил, хотя конечно никто из рыбаков местных в такую погоду и сам туда не сунется, да и без погоды не дураки они и не слепые, но всегда ведь есть отчаянные головы, так что… хотя я так не хочу! — выдохнул он отчаянно и притянув ее к себе поближе, скользнул языком по губам, которые сразу же раскрылись ему навстречу и время остановило свой бег.
Когда их губы наконец расстались, с трудом разрывая поцелуй, как всегда в их случае почти бесконечный, Джон вздрогнул — ее значки расширились до размера неестественного и пугающего.
— Не отпущу, — объявила она свое решение и уточнила, — одного не отпущу.
— Серьезно? Со мной поедешь?
— Конечно серьезно! — она улыбнулась тепло и немного грустно. — Знаешь, когда я только прибыла сюда, в тот раз еще, все эти люди пришли ко мне сами, не убоявшись ни моих армий, ни драконов в небе, а после с искренней радостью праздновали мое возвращение… так что почему бы мне не поехать к ним? Королева я в конце концов или просто от усталости присела на ту обсидиановую глыбу, что именуется здесь троном? Так что я с радостью повидаюсь со всеми этими добрыми людьми, да и в целом нам не помешает развеяться немного.

Поездка затянулась у них до самого вечера, а вечер незаметно привел их в местный трактир, куда они заскочили вроде как передохнуть пару минут от дождя, да так и остались. Само по себе вспыхнуло вокруг них движение, перешедшее довольно быстро в бурное веселье, а по сути своей в банальнейшую попойку, если называть все своими именами, да и не получилось бы отыскать для происходящего каких-то иных, более приличных слов. Вовлечены в спонтанное веселье оказались все, кто мимо пробегал. Пробежать пожелали многие и даже из замка добежали. Даже мрачный и весь из себя серьезный Сфинкс вплыл в двери, пробежался острым своим взором по лицам присутствующих и обреченно махнув рукой, молвил своим неизменным предсмертным шепотом:
— Дорнийского мне, красного.
Обнимая смуглыми тонкими пальцами слишком большую для него деревянную кружку, мейстер пробрался к ним и, склонивши голову в знак приветствия, вопросил с замогильной печалью в голосе:
— Моя королева, позвольте полюбопытствовать, что на вашу милость нашло и с чего вдруг такая дикая попойка? Вы меня пугаете, честное слово… — тут глаз его царапнул проницательно по Джону и мейстер продолжил свои речи: — Или это ваши проделки, принц Эйгон? — и понизив голос до совсем уж трагичного шепота: — Я что один всерьез этой осадой озадачен и чего уж греха таить — напуган? Или вы все знаете что-то, чего я не знаю и от того так беспечны? Тогда и мне шепните на ушко, успокойте истеричную мою натуру.
— Сфинкс, — позвала своего мейстера Дейнерис.
— А? — вскинул тот тонкую бровь и стал совсем печален.
— Во-первых, это не мы, они сами все набежали, так что возрадуйся — где еще такие благость и единение в Вестеросе или Эссосе встретишь, как здесь? А я говорила тебе, что Драконий Камень — место уникальное во всех отношениях. И во-вторых, мой мудрый друг, осадой мы тоже озабочены, но зачем же озабоченность эту всем на свете демонстрировать?
— Разумно, — оценил мейстер, — я так понял, что дракона вы не станете использовать? — глаза его сощурились и сам он весь напрягся, преисполненный звенящей тревогой.
— Правильно понял, — с некоей досадой подтвердила она и покосившись недовольно на Джона, добавила: — Мне, можно сказать, запретили.
— Принц Эйгон? — в Джона уперся удивленный взгляд блестящих черных глаз. — Примите мою искреннюю благодарность, вы сняли только что с плеч бедного Сфинкса огромную тяжесть.
— На здоровье, мейстер Аллерас, — криво улыбнулся ему Джон.
Дейнерис, если и имела, что сказать, то предпочла промолчать, не забыв при том правда очи свои аметистовые возвести красноречиво вверх и куда-то в темный потолок уставиться.
Меж тем скрипучая входная дверь широко распахнулась и взгляд Джона сразу метнулся к вошедшему, а рука — к рукояти на поясе, правда он почти сразу вернулся в прежнее свое расслабленное состояние — принесло всего лишь королевского менестреля, учуявшего выпивку и веселье и конечно же никак не могущего мимо такого пройти и не принять самого деятельного участия.
Сфинкс тоже заметил прибывшего и, тяжко вздохнув, поднялся и снова склонился почтительно.
— Боль моя головная прискакала, — зашептал он со слезой в голосе и немедленно наябедничал, — с самого замка за мной бежал по пятам, в спину дышал, можно сказать — преследовал. Пойду я, моя королева, забьюсь в какой уголок потише, если отпустите конечно, а то начнется сейчас…
— Иди спасайся, — со смешком сказала Дени и Сфинкс, подхватив обеими руками свою кружку, извилистой и пронырливой змейкой просочился межу присутствующими и где-то и впрямь в полумраке затерялся.
— Ни слова про Сфинкса, — предупредила Дейнерис, — я его люблю и обожаю, персона его почти неприкосновенна и обсуждению не подлежит.
— Да я и не говорю ничего, — поспешил успокоить ее Джон, — я сам к нему отношусь с большой симпатией, он один из самых здравомыслящих людей в нашем окружении, так что его надо ценить, беречь и всячески баловать, чтобы не сбежал.
Том же прямо с порога был осчастливлен чашей чего-то крепкого, чашу эту в себя лихо опрокинул, охнул, цапнул с первого под руку подвернувшегося стола пирог какой-то, куснул от него от души и, утеревшись рукавом, грохнул по струнам неразлучной своей лютни, наигрывая нечто довольно громкое, но легкое при том и так под музыку пробрался прямиком к своей королеве, раскланялся, приложился к ручке почтительно и рассеянно перебирая струны, пошептался с ней о чем-то, понятливо покивал и растворился в толпе.
— Никак не пойму, зачем ты этого прохвоста рядом с собой держишь? — спросил Джон у Дени, что после короткого разговора с менестрелем, снова удобно свернулась у него в руках, уложив голову ему на плечо.
— Да ладно тебе, — беспечно отозвалась она, — забавный он и не унывает никогда. Вон, смотри, какую бурную деятельность развернул, — кивнула она в сторону Тома, чья всклокоченная шевелюра мелькала то тут, то там.
Том меж тем и правда времени даром не терял, а успел из знакомых лиц сколотить компактный музыкальный коллектив, рассовал уже всем в руки, неизвестно как и когда добытые флейты, свирельки какие-то и еще одну лютню, последняя была вручена хихикающей девице, в чей низкий вырез тугого корсажа пялились все присутствующие мужчины и надо было признать, посмотреть там и впрямь было на что. Под руководством Тома поплыла в душном воздухе нежная мелодия, щемяще грустная, пронзительная и красивая.
Дени прильнула потеснее и начала напевать мягким полушепотом о танцующей с призраками Дженни, пела она совсем тихо, так, что только Джон мог ее слышать. Она пела, а Джон, прикрыв глаза, слушал ее красивый обволакивающий голос и как никогда ярко ощущал вкус жизни и вместе с тем невыносимо остро наваливалось и прорезало насквозь осознание, что только и исключительно вопреки всему на свете — они здесь, живые и полные огня, могут вдохнуть воздух и ощутить запахи, глотнуть вина и ощутить вкус, сплести руки и ощутить тепло и пульсацию жизни друг в друге. Такие простые вещи. Незамысловатые и примитивные даже где-то, никто ведь не задумывается о них как правило, их считают чем-то естественным и привычным, их никто не рассматривает подробно, не видит в них ценности. Легко не думать о таком, когда перед глазами не стоит леденящая кровь жуткая альтернатива — безжизненное тело где-то в Эссосе, погребенное в величественной и строгой могиле, усыпанной белыми цветами и ставшей местом паломничества, только вот смысл? Ну и его вероятная реальность, мало чем отличная от реальности Дени, разве что никто бы не ходил преклонять колени к нему, да и некуда — сожгли бы по традиции вольного народа, а прах развеяли. В этом смысла и вовсе уж не было, ее прощальный след в этом мире хотя бы надежду кому-то мог дать, а он так и вовсе сгинул бы молчаливой тенью. Они ведь стерли их, вычеркнули, постарались уничтожить память о них, бросив миру подделку, вместо правды. Обезумевшая королева пепла и ее безымянный убийца — такие роли им отвели в истории мира и теперь, когда они настоящие вышли внезапно из тени, дорогие родственники, союзники и прочие, приближенные некогда к ним, лица растерялись и заметались, не понимая еще, что обречены. И вдруг, впервые с того самого момента, как Сэм открыл ему правду в крипте Винтерфелла, Джон ее увидел — незримую и неразрывную черту между ними и всеми прочими. Непреодолимый барьер, который порождали капли горячей красной жидкости, бегущей по венам. Они были другими, не такими, как все остальные. Кто-то скажет благословение, кто-то выплюнет презрительно, что проклятие и вообще мерзость перед богами — не суть важно. Важны лишь эти рдеющие багрянцем искры в крови, которые на данный момент были только у двух живых существ в целом мире. Боги, ну почему сейчас? Почему так поздно? Почему такой страшной ценой?
Он притиснул ее к себе сильнее. Руки ощутимо подрагивали.
— Давай уйдем отсюда. Сейчас.
Она развернулась, впиваясь в него немигающим взглядом целую долгую секунду, после лишь кивнула и легонько сжала руку.
Выскользнули наружу они незаметно.
Дождь прекратился наконец, небо очистилось и в бездонной пустоте повис тонкий и необычайно яркий лунный серп. Два всадника пролетели почти невидимыми и бесшумными тенями, процокали разве что звонко копыта лошадей по мокрым камням да приглушенные голоса нарушили гулкую и пустую тишину. Прошуршали мягкие шаги, хлопнули двери и снова стало тихо.

Мраморный пол стелился стремительно под ноги. Стены неслись по бокам. Горящие факелы сливались в две сплошные огненные линии. Джон бежал на крики, пытаясь успеть. Уже не первый раз он так бежал и видел эти мелькающие по бокам стены, не первый раз распахивал двери и оказывался в просторной комнате. Не первый раз девочка, совсем маленькая, тянула к нему руки и кричала пронзительно, умоляя спасти ее от неясной пока, надвигающейся на нее, многорукой тени. Он был уже совсем рядом, в десяти шагах, когда камень обратился песком, ноги увязли в нем и каждый шаг стал равен подвигу. Тень обрела плоть и силу, налилась цветом и руки схватили алчно добычу. Девочка кричала и извивалась, изо всех малых своих сил пытаясь вырваться, выкрутиться, выскользнуть из десятков рук, вооруженных острыми кинжальными жалами, что ее поймали и теперь держали крепко. Джон рванулся изо всех сил, медленно, но все-таки вполне успешно преодолевая препятствие и снова не успел. Песок предательски обвалился, посыпался и под ногами оказалась зыбкая пустота, а последнее, что он успел увидеть, как жуткие эти руки взметнулись в едином порыве и заколотили беспорядочно, изранивая смертельно детское тело, из которого выстреливали с неприятным хлюпом кровавые фонтаны, кровь струилась из маленького рта, кровь медленными страшными потеками лилась из огромных, наполненных болью и страхом, темных глаз.
Дальше он уже не видел ничего — песок неслышно и мягко затянул его в себя, утаскивая куда-то в неизведанные глубины. Песчинки царапались и проникали везде, лезли в рот и в глаза и когда он понял, что вместо воздуха заглатывает песок — ощутил вкус талой воды. Песок исчез и на смену ему пришел снег.
Снежные вихри кружились неспешно, ледяная корка похрустывала от шагов, ветер сбивал капюшон с головы, трепал волосы, бил по глазам, швырял в лицо пригоршни снежной пыли. Кровавые листья чардрева алели в выцветшем снеговом пространстве, а темноволосая девушка, ужасно похожая на Арью, протягивала к нему руки из беснующегося смерча, в котором кружили снежные хлопья и синие лепестки, манила и звала к себе, смотрела умоляюще и плакала кровавыми слезами. Искривленные, посиневшие и покрытые коркой льда, пальцы вцепились в него сбоку и бледное лицо, с запекшейся кровью в уголках рта и черными дырами на месте глаз, раскрывало губы, в бесплодной попытке вытолкнуть из полуразложившегося горла слова, но выходили лишь надрывные хрипы, наконец голова ее и вовсе отделилась от тела и подкатилась ему под ноги, продолжая все так же беззвучно что-то ему говорить, а снег набивался в пустые глазницы, залетал в раскрывающийся рот и укутывал рваные ленты истлевшей кожи на разорванной шее. С другой стороны его схватили руки словно бы сделанные из фарфора и перед ним предстало лицо нетронутое ни смертью, ни ранами, но все такое же неузнаваемое, что было неудивительно — глаза были завязаны плотной черной лентой, намотанной в несколько тугих слоев, из-под черного атласа струились беззвучные хрустально-прозрачные слезы, а внезапно яркий рот скорбно изгибался и она его молила о чем-то.
Снег обратился молочным туманом из которого выплывали лица, укоряющие его, о чем-то пытающиеся рассказать, просящие, проклинающие, требующие… все они были ему смутно знакомы, только вот он никак не мог вспомнить откуда он их знал и кто они такие, пока всех их не перекрыло и не стерло лицо лорда Старка.
— Отец… — шепнул Джон заледеневшими губами.
Тот кивнул сдержанно и протянул руку, облаченную в черную перчатку.
— Пора домой, Джон, — прозвучал голос, который последний раз слышал много лет назад.
Он колебался, сам не понимая почему, но отец продолжал ждать и не сводил с него своего печального и строгого взгляда. Дева у чардрева все так же тянула руки призывно из снежно-лепесткового круговорота. Вдали, в дымке тумана и метели, возникали знакомые очертания зубчатых стен и башен за ними. Голоса бились в уши неистово, завывая дружным хором, заманивая, обещая, лишая воли, что-то ломая в нем и он сдался — сделал первый шаг, не в силах больше противиться…
Перед лицом полыхнул рыжий отблеск и крохотный язычок пламени лизнул снежинки в полете, обращая их в дождевые капли. Тяжелая рука отвесила ему обжигающую пощечину. После еще одну и еще. От Неда Старка не осталось и следа и перед ним возникло другое лицо, совершенно точно ему незнакомое и красивое той самой нечеловеческой валирийской красотой. Фиалковые глаза полыхнули гневно, длинные серебряные волосы взметнулись в порывах ветра и рука, унизанная рубиновыми кольцами, отвесила ему еще одну пощечину. Довольно низкий мелодичный голос, с холодным оттенком металла прокричал:
— Эйгон, проснись! Эйгон! Эйгон! Да проснись же ты!
И град новых пощечин, правда, теперь уже не таких тяжелых.
Он с трудом разомкнул глаза, поднимая отяжелевшие веки. Дейнерис, с перекошенным лицом и перепуганным взглядом, сидела на нем и хлестала по щекам в попытке разбудить. Джон перехватил ее руки за хрупкие запястья и потянул на себя.
— Все, все, — выдохнул кое-как у нее над ухом, — разбудила.
Она обмякла и растеклась по нему, тяжело дыша куда-то ему в ключицу и прижимаясь всем телом.
— Что? Что приснилось? Ты так кричал… и не просыпался никак, я думала, я думала… ох, Джон, — и дала наконец волю слезам.
Они довольно долго еще вот так обнимались молча и непонятно было кто кого успокаивает, наконец она всхлипнула и отстранилась, давая ему возможность себя увидеть. Даже в густом полумраке можно было рассмотреть чуть припухшие заплаканные глаза, однако голос ее был тверд и сама она держалась спокойно.
— Я не представляла, что ты можешь так кричать, думала ты голос сорвешь напрочь… Что ты видел?
— Это не в первый раз уже, — голос и правда прозвучал несколько надтреснуто, а в горле что-то словно царапнуло, — я снова и снова ее вижу и ничего не могу сделать, не могу ее спасти…
— Кого?
— Рейнис.
— Рейнис? Какую именно Рейнис?
— Мою сестру и твою племянницу. Ее убивают раз за разом и я ничего не могу сделать. А сейчас совсем уж все намешалось… — он сильно взъерошил волосы на голове, словно надеялся этим жестом вытрясти дурной сон прочь из памяти.
— Иди ко мне, — прохладные руки обняли и Джон им поддался, уткнулся в ее волосы, распущенные и волнистые сейчас из-за кос, которые она носила целый день.
— Она такая маленькая, Дени, — шептал он ей бессвязные детали своего кошмара, — а ножей так много и они бьют, бьют и бьют, так сильно… а после снег и песок и чардрево и хоровод из мертвецов… они даже сейчас не хотят отпустить, они тянут и тянут, они никогда не отпустят меня.
— Тш-ш-ш… тише, — она снова прижимала его к себе, гладила по волосам, по лицу, целовала, крепко прижимаясь губами и шептала, успокаивала, отгоняла приснившийся кошмар. — Все закончилось, никаких больше кошмаров, никаких призраков.
— Дени, пообещай мне одну вещь, — давно надо было про это сказать, сразу после того как чардрево впервые потянулось к нему сухими узловатыми ветвями во сне, но он так не хотел ее тревожить лишний раз! Может быть такое, что он паникует на пустом месте и сам себя накручивает? Вполне. Только вот уроки прошлого были хорошо выучены. Да, вероятнее всего она посоветует ему в идти за Стену к медведям и с них требовать такие обещания, но пусть у нее хотя бы в голове отложится необходимое, потому что Джон не верил до конца никому. Единственным исключением была Дени, только ей мог он верить и только ей верил больше чем себе.
Она замерла в ожидании, улыбалась немного неуверенно. Джон набрал побольше воздуха в грудь.
— Если ты заметишь хоть что-то, намек, проблеск, штрих, хоть что-то отступающее от того, что должно быть — ты не станешь ждать, выяснять и пытаться спасти, ты просто убьешь меня. И уничтожишь тело. Пусть Дрогон спалит.
— Ты совсем рехнулся? — тихо спросила она. — Я не стану тебе такого обещать и тем более ничего такого не стану делать.
— Пепел в сад, под розы. Те, персиковые, которые тебе так нравятся, — он не слушал возражений. — Я не хочу быть марионеткой, ты понимаешь? Поэтому — пообещай.
Прохладные ладони легли на его скулы, чуть сжали и приподняли голову, заставляя смотреть в глаза.
— Я могу пообещать только одно — я никому и никогда тебя не отдам. Я вообще больше никого и никому не отдам. Я устала всех терять еще в прошлой жизни, больше такого не будет. И мы вместе распутаем эту паутину, а не сможем, так разрубим и пусть весь мир катится в пекло! Тех кто мне дорог я вытащу, а остальные станут пустотой.
— Не далее как сегодняшним утром ты была не согласна на такое решение, — не удержался он от усмешки, — что вдруг случилось?
— Ничего не случилось, просто ты меня неверно понял. Мне хотелось бы иного исхода и я стараюсь к нему прийти, но если я не смогу осуществить задуманное…
Дейнерис не договорила, но это и не требовалось — все было предельно ясно. Оставалось только обнять ее и провалиться вместе с ней в глубокий сон — на этот раз пустой и темный, без сновидений.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-04-15 21:31:36)

+1

126

...окончание главы 13))
Она сделана из вина и огненного шелка, у нее ягодный вкус, а волосы пахнут остывшим пеплом. Она вся — текучий, податливый воск. У него нет желания или необходимости подавлять ее и лишать воли, но именно это он и делает каждый раз, будто заколдованный. Наверное с ней иначе и не выйдет ничего.
Джон зарылся лицом в густые волны волос, снова и снова вдыхая ее пепельную прохладу. Как же с ней спокойно! Все в голове незаметно раскладывается на свои места, все лишнее уходит, все чего недостает — появляется. Только вот ему все время слишком холодно — сколько бы огня ни плескалось в ней. Неудивительно на самом деле. Рядом с пламенем дракона любое другое пламя будет недостаточно жарким.
Джон закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, обнимая ее так крепко, что она вздрогнула и замерла настороженно. Под руками у него билось живое сердце, сильно билось, почти бежало, словно боялось куда-то не успеть. Приятная упругая тяжесть ее груди была совсем рядом, сама просилась в руки и будь на его месте кто-то другой, несомненно эту соблазнительную грудь бы сжал, огладил аппетитные округлости, но этого абстрактного кого-то другого здесь не было, а Джон был и притягивали его сейчас несколько иные вещи. Тонкая, просвечивающая под кожей, голубоватая венка пульсировала под прикосновением — слишком быстро. Если сжать чуть сильнее — совсем истерически забьется, отражая панический бег сердца. Сжать или нет? Рука напряглась, пальцы дрогнули и легкое, будто желающее распробовать, поглаживание прервалось. Сердце громко стукнуло, застигнутое врасплох, застыло на секунду и понеслось в дикий аритмичный пляс, выдавая свою хозяйку с головой и сводя на ноль все напускное спокойствие и даже безразличие ее ровного голоса.
— Ты все-таки решил меня задушить, да?
— Нет конечно, — усилием воли Джон стащил руку с ее горла, потеряв контакт с встревоженным сердечком, — хотя иногда мне хочется.
Ложь. С ней ему такого не хотелось никогда, даже когда она доводила до совсем уж неконтролируемого бешенства. Просто нравилось слушать биение сердца, ловить пульсацию крови. Держать в руках ее жизнь — вот так пожалуй правильнее всего будет сказать.
— Захочется по-настоящему — сделаешь, — кровавые волны волос прошлись легкой щекоткой по груди, когда она поворачивалась и на него уставились ее ледяные глаза. Ее настоящие глаза, а не та алая жуть, в которую они окрашиваются под воздействием рубинового амулета.
— С чего ты взяла? — спорить с ней и доказывать, если она что-то решила все равно было занятием бесполезным.
— Ты всегда делаешь то, что тебе хочется и границ не видишь почти… говорят, когда-то было иначе… — она задумчиво скользнула по нему глазами и вспыхнула внезапно: — Как же это бесит! Ничего, ну ничего и никогда я не могу прочесть по твоему лицу! Ничего не могу уловить! Вот о чем ты думаешь сейчас? Что там у тебя в голове? Что ты сделаешь в следующее мгновение? Я обычно вижу, а с тобой — нет. Из-за этого я будто голая перед тобой!
Вот что ему сейчас сделать? Промолчать и помереть от попытки сдержать, рвущуюся с языка, пошлость? Или сказать и ходить за ней потом целый день с грустными глазами, выпрашивая прощения?
Выбирать не пришлось. В двери не просто постучали, а заколотили неистово. Они переглянулись и рванули дружно в сторону входа, Кинвара по пути что-то цапнула и на плечи накинула, Джон и этим не озадачился. Совершенно очевидно было — что-то случилось и достаточно серьезное, потому как, чтобы вот с таким истеричным боем в двери Кинвары ломиться — это надо совсем страх потерять или, напротив, быть до смерти перепуганным.
Так и вышло. Девушка за дверью была в состоянии почти невменяемом, бледна как полотно, руки яростно теребят собственную длинную косу, а зубы отбивают неровный ритм испуга.
— Госпожа, — кинулась она к Кинваре, — там… там… королева! Она…
— Что королева? — впилась в нее Кинвара глазами, путаясь в рукавах отчаянно и никак не попадая в них.
Дева лишь судорожно сглотнула, отстучала зубами еще одну нервенную дробь, беспомощно рукой куда-то вбок указала и кажется собралась свалиться в обморок. Вот это совсем было лишним. Джон мягко сдвинул Кинвару в сторону и перехватил девушку за хрупкие плечи.
— Что королева?! Говори! — вышло чуть громче, чем он планировал.
— П-п-принц Эйгон… и в-в-вы тут, — она умоляюще посмотрела прямо ему в глаза.
— Истерить, плакать и падать в обморок будешь после, — медленно и четко произнес он, не отводя от нее взгляда, — а сейчас просто говори. И быстрее.
Девушка еще несколько секунд помолчала, глядя на него все теми же большими перепуганными глазами, что-то в нем, необходимое для себя, высмотрела и начала сбивчиво рассказывать и рассказ этот и его и Кинвару немедленно взвинтил и ввел в состояние тихой паники, потому дослушивали они его, пребывая в состоянии хаотичной беготни в попытках одеться поскорее, выпаливая вопросы и переругиваясь друг с другом коротко.
По всему выходило, что не далее как час назад ее милость вошла под своды замка, вид ее при том был самым мрачным и даже устрашающим, глаза, говорят, полыхали расплавленным золотом, а косы ожили и извивались как змеи. Шла она с пугающей целеустремленностью через темные коридоры, а факелы на стенах меж тем сами собой вспыхивали, да и вообще по всему замку огонь вытворял страшное — камины сами разгорелись, уже горящие свечи сплавились буквально за одну секунду, все прочие — зажглись без какого-либо воздействия извне, стеклянные фонари раскалились докрасна и полопались, засыпав все разноцветными осколками. Еще говорили, что от ее милости веяло жаром и рядом находится никакой возможности не было, кто-то из стражников сдуру сунулся к ней — у мейстера сейчас, будто кипятком, его дурака, ошпарило. Сама же королева к дверям своих покоев подошла уже совсем голой, потому как вся одежда на ней сгорела. Сейчас у себя сидит, заперлась и никого видеть не желает, внутри что-то грохает временами и голос, вроде как вполне привычный и узнаваемый, ее голос, только вот слова все сплошь непонятные. И еще деталька небольшая имеется — шла она к замку от кузницы прямиком и тому есть несколько очевидцев.
— Ни черта не понятно! Ладно, на месте разберемся, — решил Джон и уцепив Кинвару за руку поволок за собой к покоям Дейнерис.
У ее дверей собралось немало народу, большей частью девицы из личной ее прислуги, любила она себя окружать хорошенькими личиками, потакая этой своей слабости все время и стаскивая к себе все миловидное и юное с кропотливым упорством коллекционера. Естественно все эти девочки души в ней не чаяли и сейчас вот столпились взволнованной щебечущей стайкой пестрых птичек. Ну и так еще набежало всех понемногу, кто не спал в этот час. Джон смерил взглядом всех перед ним стоящих и…
— Чтоб через секунду никого тут не было! Бегом!!! — голос прокатился низким рыком, усиленный естественной акустикой длинных гулких коридоров.
Ответом ему были пара тоненьких испуганных вскриков, нестройный удаляющийся топот ног и опасливые перешептывания на грани слышимости.
— Ух ты, как здорово у тебя получается! — восторженно выдохнула Кинвара.
Джон же уже приложил сжатый кулак к высоким дверям и громкий стук прорезал недавно установившуюся тишину.
— Дени! Открой пожалуйста!
Никакого ответа. Мертвая тишина, словно внутри и нет никого.
К двери приложилась ручка Кинвары, выбившая костяшками пальцев стук негромкий, но звонкий.
— Моя королева, — вкрадчивым мурчанием, прижимаясь щекой к дверям и продолжая выстукивать негромко, позвала она.
Попытка красной жрицы оказалась более удачной — внутри послышались шорох и шаги, после грохнули засовы и дверь бесшумно отворилась, открывая узкую полоску темноты, а в полоске — лицо Дейнерис. Никаких золотых глаз не было — привычный аметистовый цвет, сейчас потемневший, видимо из-за скудного освещения. Косы тоже вполне обычные, разве что в сильном беспорядке пребывали, пора бы уже переплести или вовсе распустить, но никаких озвученных ранее извивающихся змей и близко не наблюдалось. Укутана во что-то черное, не угадаешь сейчас во что именно. Только вот состояние ее явно оставляло желать лучшего — она была зла и чем-то сильно огорчена, от того ее всю потряхивало и внутри уже наливался и вскипал маленький нетерпеливый вулкан, вот-вот начнет вышвыривать яростно снопы искр и плеваться ядовитой лавой во все живое и под руку нечаянно угодившее.
— Аж вдвоем прискакали! — из уст ее лилась щедрым потоком высококонцентрированная язвительность. — Неужели так трудно в покое меня оставить?! Да, спасибо, сладкий, — одарила она Джона такой улыбкой, что лучше бы ударила, — за то, что разогнал всех этих переживающих. Вот за это прям от всей души благодарю!
— Королева моя, что случилось? Что произошло? — поплыл мягкий голосок Кинвары и начал было уже обволакивать, только вот Дейнерис путы эти подкрадывающиеся моментально скинула, одним лишь острым взглядом заткнув свою жрицу.
— Я из возраста, когда требуется присмотр нянек, уже давно вышла! — добавила она еще и словами. — Сама справлюсь. Как и всегда. И я не просила за мной бегать и душить меня заботой — тоже. Не нуждаюсь! У вас двоих любовь? Вот любовью и занимайтесь! Даю вам на то полное свое одобрение и благословение! Заскучаете — зовите, присоединяться вряд ли стану, но может чего интересного присоветую. А сейчас слезно прошу и молю — оставьте меня в покое! Иначе ведь приказать придется, а приказы мои, как вы оба знаете, штука неприятная.
— Моя королева… — беспомощно пискнула Кинвара, не своим каким-то робким голосом.
— Дени! — выкрикнул Джон, тоже заводясь и вспыхивая.
Слова эти их благополучно разбились о закрывшуюся с грохотом дверь. Траурно и зловеще лязгнул засов. Подход к решению проблемы надо было менять вот прямо сейчас.
— Я попробую один, — заговорил он, — а ты иди.
— Нет! — яростным шепотом запротестовала Кинвара.
— Да! — отозвался он таким же шипением. — Не спорь со мной! У меня больше шансов, что она прислушается и хотя бы внутрь впустит.
— Да с чего ты это взял? — возразили ему сразу же.
С того, что я ее любимая игрушка и меня помучить можно без боязни сломать, подумал он, вслух конечно же озвучив совсем другое.
— Потому что родная кровь — это все же родная кровь. Все будет хорошо, не волнуйся, — на этих словах он уже подхватил Кинвару под локоть, разворачивая и попутно целуя коротким и жарким поцелуем, подтолкнул слегка, еще и по заду хлопнул, подгоняя.
Недовольный шумный вздох уже не слышал, так же как и тихий стук каблучков.

Джон выждал пару минут, собираясь с духом и шагнул к дверям, окинул взором черную узорчатую поверхность. Эту крепость ему надо было взять любой ценой.
Повернулся и прижался спиной к закрытой двери. Прикрыл глаза и задержал дыхание. Она была рядом — с той стороны, точно так же как он, к двери прислонилась.
— Впустишь меня? — говорил негромко, знал, что она слышит.
— Зачем? — чуть помолчав, спросили из-за двери.
— Поговорить, — выдал первое, что на язык прыгнуло и тут же ужаснулся про себя. О чем он ей говорить станет? Будет лепетать беспомощно вопросы дурацкие о том, что с ней случилось? Или давать обещание, которое может вполне и не исполнить, уверяя ее, что все хорошо будет и он все непременно решит и все ее печали развеются, словно дым? Ладно, будем импровизировать, принял он единственно верное решение в данной ситуации.
— Ты один? — поинтересовались после небольшой паузы.
— Один конечно, — заверил он ее.
Снова лязгнул засов и дверь пришла в движение, открывая все ту же узкую темную полосу, ее рука метнулась стремительно вперед, хватая его и втягивая внутрь.
— Дверь закрой, — попросила она.
Тяжелый засов снова грохнул, отрезая их от всего мира.
Пробежаться быстрым взглядом по комнате — багровый отсвет от камина и густой мрак по углам, растоптанные и разорванные цветы, россыпь стеклянных осколков. Сильный аромат лилий. И сама Дени, укутанная в бесформенную хламиду из чего-то черного, текучего и глянцевого, будто ее смолой облили. Протащив мимо него свой бесконечный шлейф, она прошествовала медленно к камину и уселась прямо на пол перед огнем, откинула нетерпеливыми быстрыми жестами широченные рукава и на что-то зачарованно уставилась, словно бы забыв о его присутствии.
Джон сделал несколько шагов и заглянул ей через плечо — в неверных пляшущих отблесках пламени что-то белело и на это она и смотрела так неотрывно.
Молчание не сказать, что угнетало, скорее создавало некоторую неловкость, а как его прервать Джон не знал, все слова встали поперек горла, да и говорить было нечего и он просто сел рядом с ней и принялся рассматривать это белое, что поглощало все ее внимание, а когда рассмотрел и осознал… бледной извилистой змеей перед ней лежала коса. Коса, сплетенная из серебряных волос и обрезанная под самый корень. Линия среза косая и неровная — одним резким и уверенным движением резали. Не жалели. Кинжал или даже меч.
Она отвела взгляд от своих обрезанных волос и глаза их встретились. Джон не знал что говорить. Коса эта была таким внезапным откровением и свидетельством чего-то неясного пока, отголоском одной из бесчисленных тайн, что сейчас ее окутывали.
— Когда кхал терпит поражение — он обрезает волосы, — печально улыбнувшись, напомнила ему она.
— Да, я помню, — машинально произнес он, не в силах отвести взгляд от напоминания о самом своем ужасном поступке.
— Ну вот я и обрезала их, после того как меня вернули, а косу храню. Спроси меня «зачем?» и я не найду, что ответить. Нет, я конечно солгу, что как напоминание о моей глупости, но нет — причина в чем-то другом. Я бы нашла ответ, но мне не хочется о таком задумываться. Может быть я ее вообще для тебя хранила все это время?! — озарилось ее лицо внезапной догадкой и она взяла косу в руки, держала осторожно, словно та была живой. — Отдать ее тебе? Как трофей? Ты ведь победил тогда, как ни крути…
В ее голосе не было ни капли издевки, насмешки, превосходства или злорадства. И взгляд — абсолютно спокойный, открытый, светящийся принятием даже такого вот неприятного факта — полного своего поражения. Белая змеища из мертвых волос извилисто свернулась в ее руках, протянутая ему. Давай, забирай меня, как бы говорила она ему, это именно то, чего ты заслужил, чего ты добивался и чего достоин.
— Победой ты предательство сейчас назвала? — тихо спросил он.
— Нет, я… — начала было она говорить, но умолкла.
Джон протянул руку, забирая у нее косу и начал неспешно сворачивать из нее кольца, а когда закончил, спросил:
— Можно? Ну раз уж это мой трофей…
Две слезы, прочертившие влажные дорожки по бледным щекам и тихий кивок — можно. И нужно. Давно пора.
Пламя пожирало серебряные волосы, уничтожая страшное напоминание о случившемся когда-то.
Пряди волос никак не желали слушаться, все время норовя убежать из рук. Он не сдавался, терпеливо распутывая ее волосы, пока она сидела послушно, все так же на полу перед камином, ждала пока он расплетет многочисленные косы. Она была слишком спокойна, он ожидал бурю и пламя когда переступал порог, а получил задумчивую тишину и легкую грусть, однако он ее знал слишком хорошо и прекрасно видел как внутри нее тлеет и созревает нечто, неясное пока и не имеющее формы и направленности, как всегда непредсказуемое. Вот оно — самое первое и главное на что соглашаешься, если приходишь под ее руку — полнейшая непредсказуемость, естественная и неотъемлемая черта каждого пламени.
— Что на тебя нашло? — вопрос давно рвался с языка. — Такой переполох устроила…
— Напоминание на меня нашло, Джон. Внезапное и очень мне необходимое.
Он не видел ее лица, но мог поклясться, что сейчас она грозно свела брови к переносице. С каждым неторопливым движением волосы все больше и больше поддавались, делались послушны и покладисты, будто привыкли к его рукам и перестали показывать свой непростой нрав.
— Держи, — она протянула ему небольшой деревянный гребень, извлеченный откуда-то из ее струящегося одеяния.
Волосы легко поддавались темным деревянным зубцам, рассыпались по ее спине, покрывали поясницу и струились дальше. Живое серебро сияло и переливалось в бликах света, ласкало шелковистой гладкостью руки.
— И о чем тебе напомнили? — сидеть и играть с ее волосами безусловно было прекрасно, только вот нельзя забывать о том, в каком состоянии она была не так давно и по возможности попытаться узнать — не о том, что она усмотрела в окружающем мире или в собственной душе, а что за этим последует.
— О том, что если я так и продолжу тут сидеть, то смело можно будет еще одну косу резать и в огонь бросать. Понимаешь о чем я? — она обернулась резко, уставившись ему в глаза встревоженно.
— Не совсем.
— Если бы Рейгаль сейчас был с тобой — что бы ты сделал? А я тебе скажу — ты давно уже был бы в небе, а королевский флот пылал ярко и жизнерадостно. Я не права?
Джон отвел взгляд и уставился немигающе в пламя. Вот эту траурную шкатулку с одним из самых тяжелых кусков памяти он не желал открывать. Для всадника потерять дракона — это как отрезать кусок души. Невосполнимая утрата, которую ничем не перекрыть, разве только спрятать боль на самом дне памяти и никогда не доставать ее оттуда.
— Ты права, — не стал он отрицать очевидного. — Именно так бы все и было, если бы… только он мертв.
— Ты никогда не говоришь о нем. И ни разу не спросил как… — она не закончила.
— От разговоров и вопросов станет легче? Да и не с кем мне о нем говорить, кроме тебя, — улыбнулся Джон, чувствуя как глаза застилает пелена слез, — а тебе эти разговоры точно не сделают лучше.
— А вот это уже предоставь мне самой решить, — произнесла она строгим голосом. — Я же чувствую — что-то есть, чего я не знаю, что тебя угнетает и причиняет боль. Может быть пора открыть эту тайну?
— Да нет никакой тайны, — смешок вырвавшийся у него вышел каким-то дерганым и истеричным, — есть моя уверенность, непонятно на чем основанная, что будь я там — увел бы Рейгаля из-под выстрелов. Не спрашивай, ради всего святого, почему я так думаю — это знание просто есть и все. Необъяснимо.
— Возможно тебе стоило все же забрать его с собой, — неуверенно предположила Дени.
— Нет, — он сразу отверг эту вероятность, — тащить раненого дракона в утомительный переход вслед за армией… нет, все было правильно. Просто мне тоже надо было лететь на Драконий Камень с вами. И ведь хотел…
— Хотел? — переспросила она удивленно. — Так почему же не полетел?
— Армия Севера идет за тобой, Джон, так почему ты хочешь бросить их на Давоса? Это неправильно, ты должен быть со своими людьми. Успеешь еще налетаться на своем чудовище… — воспроизвел он несколько самых ярких фраз из длинного монолога, произнесенного в богороще Винтерфелла. — Тогда все звучало разумно и логично. Правильно. А мое желание лететь с тобой и правда выглядело детским капризом…
Она рассмеялась. Смеялась долго и громко, так обычно смеются на тонкой границе между прозрением и безумием.
— Это какой-то дурной сон! — всхлипнула она сквозь смех. — Я все думаю, в наивности своей, что все уже распутала и все знаю, а страницы все открываются и открываются, вылетают на меня из пустоты… наступит ли им конец? И есть ли в нашей с тобой истории хоть что-то не оскверненное прикосновением этой рыжей дряни? — раздраженно вопросила она, не ища впрочем ответ. — И не надо только начинать сейчас про слова Брана в ее устах!
— Даже и не думал, — ему было на удивление спокойно, — Бран ей конечно подбросил много подсказок и советов, только вот воли ее никто не лишал. Все сама!
— Тебе не хотелось ее убить, когда ты все понял?
— Хотелось конечно, — признался Джон и усмехнулся, вспоминая недавнее прошлое, — я ее не видел долго, собственно впервые увиделся незадолго до того, как ты меня когтями Дрогона сцапала, — тут они не сговариваясь засмеялись и отсмеявшись он продолжил: — Я ее тогда чуть не придушил, сам не знаю, каким чудом сдержался… не ее смерть наверное была.
— Не ее смерть, — повторила она за ним нараспев, перекатывая звуки, будто пробовала их на вкус, — какое точное определение случившегося с многими и с нами в том числе. А где наша смерть, как ты думаешь? И осталась ли она у нас с тобой? Пишется ли наша судьба на страницах книги жизни? Мы вообще здесь предусмотрены? Или мы — элементы хаоса, погрешности на ткани мироздания? — она смотрела на него с живым интересом.
— Не буду врать, что много думал об этом, — почему-то он почувствовал себя виноватым в этот момент. Она вот думает о смысле бытия, о своей роли в судьбе мира, размышляет зачем ее вернули, а он просто живет, не утруждая себя подобной глубокомысленностью. Сначала уцепился радостно за слова про щит мира людей, после и вовсе по инерции все катилось. — Да я вообще ни о чем таком не думал! Но мне твоя мысль нравится — о погрешности. Как ты сказала? Элементы хаоса? Вечное движение, которое невозможно предсказать и никак не выйдет взять под контроль. Да, мне определенно нравится. Пусть так и будет, даже если эта точка зрения и ошибочна.
— Не нравится тебе быть частью плана, да? — понимающе сощурила она глаза.
— Ты не представляешь насколько не нравится! — снова это чувство непередаваемой легкости, бывшее только рядом с ней. — Знаешь что мне Бран на прощание сказал? Перед тем как отправить меня на Стену? Что я был там где нужно. Представляешь, да?
— Прекрасно представляю, — покивала она, — как ты бесился, когда до тебя дошел весь смысл. А ты случаем не спросил — кому именно нужно? — насмешливый ядовитый интерес загорелся в ее глазах.
— Каюсь — не спросил, — он и сейчас о вопросе этом незаданном жалел. В ответе он конечно не нуждался, но вот выражение лица дорогого братца было бы зрелищем бесценным. — Мое состояние на тот момент было не самым лучшим, я даже не осознал наверное до конца сказанного им тогда, после уж… когда за Стену уехал, немного в себя пришел, начал думать обо всем, вот тогда-то и накатило понимание в полной мере.
— Плохо было? — в голосе прозвенело искреннее сочувствие.
— Плохо — не самое подходящее слово. Что такое по сути своей вот это «плохо»? Состояние настоящего момента, который, как ты понимаешь, переменчив. Сегодня плохо, а завтра уже вроде и терпимо, а послезавтра может и вовсе превосходно. Я же оказался в ловушке, по кругу бегал — исключительно ради движения, пусть даже и бессмысленного. Потому что о том, что выхода нет и круг не прервется прекрасно был осведомлен. И так бы и бегал, если бы не одна чудесная погрешность на ткани мироздания — светловолосая такая, с красивым личиком и невозможным характером, летает на драконе, любит апельсины и рисовать обнаженных мужчин. Я ничего не забыл?
— Разве что пару незначительных мелочей, — она переменилась вся, пока его слушала, ушла мрачная раздраженность, исчезла густая тягучая меланхолия и она вся словно бы озарилась изнутри светом.
Вечно на нее такую смотреть, растворяться в лучах этого света, пить его большими глотками, утопать в нем и забывать про все на свете.

Ночь понемногу начинала светлеть, плавно перетекая в утро, когда Джон тихо прикрыл за собой двери и быстрым шагом устремился куда-то вглубь хитросплетений коридоров и переходов Драконьего Камня. Уходить от Дени не хотелось, но одна мысль вцепилась в него и грызла назойливо, никак не желая отпускать, мысль эта своей навязчивостью и вынудила выпутаться из обнимающих его рук осторожно, не разбудив и подсунув ей вместо себя подушку, которую она так же радостно и доверчиво обняла, не выявив подмены. После вероятно припомнит, но это мелочь, не стоящая и упоминания.
Под такие незамысловатые мысли, в общем-то ни о чем, его принесло наконец к намеченной цели, а именно к очередным закрытым дверям, за которыми спали и ничего дурного не чуяли, не подозревали даже, что сейчас двери эти распахнут, не утруждаясь такой мелочью, как постучать, а после стремительным шагом пересекут пространство комнат и самым бесцеремонным образом начнут тормошить всячески в попытках разбудить.
— Исчезни! Ты мне снишься! — выпалили отчаянно откуда-то из полумрака.
— Ага, размечтался! Вставай! Джендри, чтоб тебя! Ай!!! — Джон увернулся от полетевшей в него подушки.
— У тебя хоть капля совести есть? — на него уставились страдальческие синие глаза.
— Нет у меня совести и не было никогда, так что не взывай к пустоте понапрасну, — немедленно отбился Джон от попытки его укорить за такое вторжение. — Давай лучше быстренько соберись и расскажи мне, что там у вас с Дени произошло и спи себе дальше хоть до скончания веков, — выпалив быстрой скороговоркой это заманчивое предложение, Джон ожидающе уставился на Джендри, что отчаянно боролся с раздирающей рот зевотой.
— Ничего у меня с Дени не происходило и не происходит, — наконец обрел Джендри дар речи, продравшись сквозь пелену сна, — кроме искренней родственной дружбы, а то ты не знаешь. Что вообще за припадки ревности посреди ночи?
— Утро уже почти и я не о том, — закатил Джон глаза и тут же терпеливо пояснил: — Я про сегодняшнюю ночь. Давай уже, не стесняйся, излагай мне во всех подробностях, что там у вас в кузнице случилось, я весь внимаю с нетерпением.
— Какая на хрен кузница?! — наконец вспылил Джендри и тут же словно бы прозрел. — Ты пьян что ли?!
— Трезв я, трезв, — поспешил Джон его заверить и снова вернулся к интересующему его вопросу. — А кузница та самая, в которой ты сидишь безвылазно! Из которой тебя ничем не выманить и не вытащить.
— Ну так сам затеял перековку доспехов замковому гарнизону и сам же сказал, что надо еще год назад было все сделать, — спокойно так выдали ему, ни разу не постеснявшись.
— Еще скажи, что лично на тебя ту перековку и взвалил!
— Ну… нет, — согласился с ним Джендри и нехотя признался: — Руки надо чем-то занять и голову. Особенно голову.
— Надо так надо, я вообще не за тем пришел, как ты понимаешь, — увел Джон разговор в нужную ему сторону и заодно отвел от темы, обсуждать которую Джендри явно не желал. — Так что там у вас с Дени произошло?
— Ничего, — был ему честный и искренний ответ.
— Так, подожди… она ведь была нынешней ночью у тебя в кузнице, так? — начал Джон с самого начала.
— Не была, — ошарашил его еще одним кристально честным ответом Джендри. — Я один там был, под утро уже выполз полусонный.
— Как не была?
— Ну если и была, то я ее не видел.
— Понятно… — протянул Джон задумчиво, застыв на месте, — что ничего не понятно. Ладно, — обрел он прежнюю свою подвижность, — извини, что вломился так и что разбудил — тоже извини. Спи, я ушел. С доспехами, раз уж ты за них взялся, не убивайся так — не горит. И знаешь… не мое дело конечно, но отлипай хоть иногда от наковальни.
— Я подумаю, — криво улыбнулся Джендри, — а теперь исчезни и дай поспать, человеку, который не покладая молота перековывает кучу железа из одной лишь твоей прихоти.
— Ничего не знаю, — отрезал Джон, — Дени одобрила.
— Да она любую твою придурь одобрит, ты разве не понял еще? — иронично вопросили у него.
— Милорд, вы кажется спать хотели так, что аж помирали? — прервал он этот излишне веселый диалог.
— Хотел и хочу, — не растерялся впрочем Джендри, — так что сгинь ты уже в конце-то концов!
Джон с хохотом увернулся от еще одной, полетевшей в него, подушки и негромко намурлыкивая одну из мелодий, подхваченных у Дени, побрел куда глаза глядят, весь утопая в своих запутанных мыслях.
***
Закатное солнце таяло среди густых облаков, подсвечивало их зловещим багрянцем. Ветер притих, затаился в скалах, будто в предчувствии и в предвкушении. Дрогон издал негромкий рык, приподнимаясь и взмахивая бесшумно могучими крыльями.
Джон всего этого не замечал сейчас, все внимание его было сосредоточено на стройной фигурке в черном, что уверенным шагом направлялась к дракону.
Поймать ее, успеть, перехватить, обнять покрепче и не выпускать…
Она обернулась так резко, что Джон остановился от неожиданности на пару секунд. Ветер трепал ее косы, в уголках глаз гнездилось отчаяние и рядом же — пылала решимость.
— Нет! — в голосе ее сквозила паника. — Не смей! Не трогай меня! Не прикасайся! Не подходи! Я не разрешаю!
— Дени, родная, пожалуйста, — Джон сделал шаг в ее сторону.
— Нет! — выкрикнула она и отступила. — Я знаю, что ты собрался делать, я не позволю тебе, не дам, не допущу. Я не хочу, — она затрясла головой в отрицании того, чего он никак не мог понять.
— Дени, — еще на шаг ближе к ней, — пожалуйста, девочка моя, иди ко мне, прошу тебя, родная, не спорь, пожалуйста. Ну что ты? Ну зачем ты плачешь, маленькая моя? Не надо, слышишь? Не плачь, я все придумаю, я все решу, все сделаю, ты только иди ко мне.
— Нет, нет, нет, — трясла она испуганно косами и все отступала и отступала от него.
Джон же, напротив, приближался к ней все теми же медленными скользящими шагами.
— Тебя раздражают все эти дурацкие корабли вокруг? Я уберу их отсюда, обещаю тебе.
— У тебя нет флота, — беспомощно проговорила она, будто ухватилась за последнюю соломинку, зная при том заранее всю безнадежность своей затеи.
— И не надо, обойдусь и так, придумаю что-нибудь, фантазии мне хватит, она у меня как раз вот под такие случаи идеально заточена. Ну же, иди ко мне…
— Прекрати! Прекрати немедленно со мной так разговаривать! Я не дитя! — яростно сверкнула глазами.
— Ты не дитя, — немедленно согласился с ней Джон. — Ты — моя радость. Моя любовь. Моя королева наконец. И я не могу тебя никуда сейчас отпустить именно поэтому. Ну же, давай, моя хорошая, — все уговаривал и уговаривал он.
Ее руки дрогнули, потянулись к нему. Еще немного и их пальцы соприкоснутся, еще самая малость… она замерла. Смотрела во все глаза, а по щекам текли слезы.
— За что ты так со мной, Джон? — прошептала еле слышно и лишь чудом ветер не украл и не рассеял ее слабый шепот.
— Что, Дени? — Джон совсем растерялся. — Ты о чем?
— Ты все понимаешь, не притворяйся! Ты же низводишь меня сейчас до самой обыкновенной женщины! Еще за вышивку меня посади! Ну ты же понимаешь меня! Понимаешь как никто другой и все равно делаешь это со мной… Это же нечестно! Ты можешь меня уговорить, знаешь о том прекрасно и пользуешься тем, как ты на меня влияешь! Прекрати! Я запрещаю! Я умоляю! Все что захочешь — только прекрати!
Как же ему было плохо сейчас! Он причинял ей боль, чувствовал это и остановиться не мог, потому что не мог и отпустить, хоть и понимал ее сейчас как никто наверное в целом мире не мог понять.
— Я не могу, — прошептал он, — прости меня.
Еще шаг.
— Не отходи от меня.
Она слушается и замирает.
— Дай мне руку. Сейчас. Не думай. Просто сделай как я говорю.
Ее ладонь была так близко, еще немного и он ее поймает и все будет окончено — как только они соприкоснутся — он притянет ее к себе, обнимет, прижмет к самому сердцу, поцелует и погасит страшные рыжие язычки пламени, трепещущие в расширенных зрачках.
— Нет!!!!!! — ее крик резанул по ушам.
Отступила на шаг и выбросила вперед руку — резко и властно, остановила его одним лишь жестом.
Руки сами собой опустились обессиленно. Невозможно было ослушаться ее, вот такую, в миг ставшую для него дальше, чем самые далекие звезды. Исчезло все, что их хоть как-то сближало, перед ним была незнакомка. Живая девушка, которой была его Дени — исчезла, спряталась под маской королевы.
— Замри. И замолчи, — ее голос был спокоен и строг и уже только этим ледяным спокойствием удерживал на расстоянии. — Я все решила и не спорь со мной. Сколько раз ты называл меня своей королевой? Сколько раз преклонял колени? Десятки раз уж точно, а может и больше… так подчинись хоть раз! Хоть раз просто сделай — не возражая, как это и полагается с королевой.
— Я не могу, Дени, — несколько быстрых шагов, игнорируя ее крики и попытки сбежать.
Все. Она с ним. Запрокинула лицо, залитое слезами и смотрит, смотрит, смотрит… просто молча смотрит.
Нельзя ни в коем случае отвести взгляд. Нельзя разомкнуть руки. Нельзя позволить пробраться в голову воспоминаниям, которые ему туда сейчас вливали мощной волной — о том какой там наверху ветер, как сильно и надежно держат крылья, какой восторг, ни с чем не сравнимый, вызывает момент когда пламя обрушивается смертоносным потоком…
— Прекрати, Дени.
— Отпусти меня.
— Я не могу тебя отпустить.
— Я не могу прекратить. И ты знаешь почему — из всех, ныне живущих, только ты меня понимаешь. Что бы ты сделал? Ты уже все сказал сам сегодняшней ночью. Так почему же от меня ждешь иного? И кем же я буду после всего? Трусихой, которую загнали в угол в своем же родовом замке? Покорной дурочкой, что сидит и ждет пока ее спасут? Нет. Лучше смерть — окончательная. Потому что сила должна ужасать, а драконы должны быть невероятными. Иначе зачем все это вообще нужно?
Это было не тяжело и не больно — это было правильно. Только вот страшно.
— Все будет хорошо, — продолжала она его убеждать, гладила, обнимала, наконец притянула к себе и шепнула: — Я не хочу улетать без твоего поцелуя.
Он целовал ее долго, очень долго, но все равно — недостаточно.
Все же их губы расстались. Джон выпустил ее. Не открывая глаз, сделал шаг назад и крепко сцепил руки за спиной.
— Я не знаю сколько у тебя времени, — свой голос узнал с трудом.
— Спасибо, — донес ветер до его слуха ее ласковый голос.
Не слышать больше. Не видеть. Не ощущать ничего.
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Ничего нет. И никого нет. И мира нет. И его самого тоже нет.
Вдох-выдох.
Напряженное, натянутое как струна, тело расслабилось. Глаза открылись. Окружающий мир вернулся, снова обрел реальность.
Дракон уносил в кровавый закат свою невероятную всадницу.
Джон ощутил как уголок губ чуть дернулся в кривой и очень нехорошей усмешке. И голос свой на сей раз вполне узнал, кому ж еще эти хищно рокочущие низкие нотки могут тут принадлежать?
— Не оставляй даже пепла, — вот что проговорил этот голос, вслед почти исчезнувшей крохотной точке в небе.
***
Дрогон почти сливался с ночной тьмой и в этот раз был тихим, словно сон, подкрался на огромных крыльях, скользя между облаками, мягко спланировал и ночь вспыхнула, утонула в оглушительном реве, густая тьма разошлась, словно тонкая ткань, взрезанная клинком драконьего пламени. Будто наконечник невидимой гигантской стрелы дракон скользил по черному небу, изливая потоки пламени. Бешеная драконья ярость плавила все живое и неживое. Корабельное дерево и живая плоть горели одинаково хорошо. Плескались где-то там серебряные косы, которых никогда больше не коснется ни одно лезвие, наливались жарким рыжим пламенем неземные глаза, нежный рот кривился и выплескивал в мир хладнокровно и почти неслышно:
— Дракарис, — и непременно при этом выгибалась верхняя губа в презрительном оскале.
Она плотоядно облизывалась, прикрывала глаза и впитывала в себя — боль, что поднималась вверх, утекая в небо тонкими багровыми ручейками. Люди внизу были сладкие, нежные и сочные под тонкой и хрустящей, аппетитно прожаренной корочкой и такие смешные в своей нелепой попытке… почти игрушечные, карамельные, а может политые патокой или тягучим медовым сиропом. Десерт на деревянных блюдечках, украшенный белыми лепестками парусов.
Джон затряс отчаянно головой, выбивая морок или видение или черт знает, что это было — яркое ощущение, четкие мысли, совершенно точно ему не принадлежащие. Чужая воля, схватившая его явно нечаянно, испуганно вздрогнула и выпустила. Над ухом прозвучало отчетливое «ой!», произнесенное вполне себе знакомым голоском, как ребенок, пойманный на таскании конфет.
Наверное надо бы ужаснуться и броситься отсюда прочь бежать. Джон же стоял и смотрел на то как дракон сжигает корабли и людей на них и желал лишь одного — вернуть свои крылья, обрести снова смертоносную силу бога, все то, что было утрачено безвозвратно со смертью Рейгаля.
Ну вот, нарушил свой же непреложный запрет и пустился в грустные размышления о Рейгале. Блюсти это запрет до недавнего времени выходило очень даже неплохо, но сейчас вот прорвало из-за разговора с Дени, ее вполне справедливого вопроса и его честного ответа — прежде всего самому себе. Джон невесело улыбнулся и сосредоточил все помыслы на той, что сейчас нарезала круги над обреченным королевским флотом.
Дени, Дени… что ж ты такое, моя родная? И как тебя, такую вот, может кто-то не любить и отвергать? Ну не жги их там всех, мысленно попросил ее Джон, хоть и понимал, что конечно же она не услышит, оставь мне немного живых и целых, не обезумевших от боли, я сам спасением этих несчастных из воды займусь, лично каждого откачаю и после своими руками с каждого уцелевшего буду кожу снимать медленно и неспешно, а как закончу, закажу тебе из них дюжину перчаток. Красных как кровь. Как рубины. Как трехглавый дракон на наших знаменах.
Скорпионий болт разрезал раскаленный воздух, пролетел в опасной близости, заним еще один и еще — дракон и всадница уворачивались с легкостью, смотреть на которую было почти невыносимо. Не меньше двух десятков стрел взлетели в воздух синхронно и с разных сторон.
Дрогон бешено взревел, заметался, теряясь, но рука всадницы заставила его, сложив крылья на манер чудовищной бабочки, рухнуть камнем вниз. Из падения она вывела дракона за секунду до столкновения с морем, крылья развернулись и поток пламени хлынул безжалостно сметая все на своем пути. Море вскипало, вода с шипением испарялась от нестерпимого жара, заволакивая все туманной дымкой.
На том все и было завершено. Больше сражаться было не с кем и некому было принести в столицу весть о завершении осады Драконьего Камня и полном поражении королевского флота. Можно было выдохнуть, подождать пока она сделает еще пару заходов, поливая огнем остатки кораблей, а после поймать ее, сбегающую по крылу Дрогона и наконец-то обнять. Только вот почему-то в груди все сжалось в болезненном ожидании, что-то грызло и подтачивало изнутри, не давало покоя, не позволяло успокоиться, словно это был еще не конец.
Воздух звенел от напряжения, смерть выплясывала неистово, поигрывая двузубыми серебряными вилками, украшенных на рукоятях рубиновыми черепами — пиршество было выше всяческих похвал, Дейнерис до отвала накормила эту ненасытную девку в черном. Будет ли еще и десерт…? Последняя мысль парализовала ужасом предчувствия.
Изящная босая ножка вытянулась, напружинилась и встала уверенно на лезвие меча. На самое острие. Танцовщица взметнула руки вверх, изготовилась вся для последнего — смертельного — пробега. Завязанные глаза и никакой поддержки. Только вера — в Дейнерис Таргариен, как собственно всегда оно и было.
Джон не видел того, что происходило в небе — лишь густой и липкий, серый туман, тонкий луч серебряного клинка и стройную фигурку Дейнерис, выплясывающую на самом острие. Голова запрокинулась назад, руки сложились причудливо, выплетая сложную фигуру танца… нога сорвалась и танцовщица рухнула в пропасть, в серую хмарь, моментально ее поглотившую.
— Дени!!!!!
Джон не понял даже, что это он сейчас закричал.
Ноги сорвались в бег, прежде чем он успел что-то решить — вперед, туда, куда летел дракон.

Песчаные вихри бесновались на берегу, неистово бьющие крылья снова и снова поднимали тучи песчинок в воздух. Драконий рев оглушал и с ног сбивал. Страшная пасть клацала громко и жутко, гибкая шея выгибалась под немыслимыми углами и во тьму выстреливали струи пламени, а длинный хвост молотил яростно, грозя разнести в мелкую крошку все, что угодит под сокрушительные удары. Джон пока вполне успешно уворачивался и от хвоста и от лязгающей зубастой пасти и от потоков огня. Выскакивать раз за разом прямо из рук неминуемой гибели у него входило благодаря непрерывному движению, но он понимал, что долго такую пляску с разъяренным драконом он не вытянет и железная выдержка даст сбой, а выточенная годами реакция замедлится от банальной усталости и все — будет на выбор: кучка пепла, расплющенное чудовищным ударом тело или просто кровавые ошметки и какой-нибудь сапог, выпавший из драконьей пасти. Только вот и прекратить отчаянное это безумие он не мог — там на спине дракона, прочно зафиксированная шипами, была Дейнерис и с ней очевидно было что-то неладно и надо было унять как-то дракона и подняться за ней, но униматься Дрогон не желал и Джон уже впадал в отчаяние и самое главное — к нему уже начала подступать усталость, дыхание начинало постепенно сбиваться. Он резко развернулся, исполнил совершенно дикий прыжок, который от всей души надеялся никогда больше не повторить, скрываясь от очередного потока пламени за камнями.
Выдохнуть. Прикрыть глаза на секунду, вспоминая рассказ Дени о драконьих реакциях. Вдохнуть глубоко. Подняться, снова встать перед драконом и сделать то, чего делать не хотел никогда — взяться за рукоять хлыста, свившегося притворно-невинным кольцом у него на поясе, его он успел на бегу выхватить у кого-то, словно почувствовал — будет нужен. Страшная змея из плотной гибкой кожи, утяжеленная медным подвесом на конце, развернулась и со свистом рассекла воздух. Дрогон дернулся, мгновенно реагируя на раздражитель и безумие продолжилось, набирая обороты. Ему что-то кричали — Джон не слышал, ему вообще было плевать на всех и на себя в том числе, единственная цель занимала сейчас все его существо — снять Дени с дракона. Дальше думать он отказывался, это мешало сейчас, отвлекало от главного.
— Дрогон! Уймись! — выкрикнул он в бешенстве прямо в ревущую пасть: — Пусти меня к ней!
Темные глаза человека и золотистые глаза дракона сошлись на несколько секунд — дракон был перепуган и как полагается перепуганному дракону желал все спалить и разнести в пыль вокруг себя. Джона сейчас спасала в первую очередь кровь, что плескалась в его венах в достаточном количестве, чтобы дракон подпустил, но вот успокоить его он никак не мог — Дрогон попросту не слышал, не улавливал его, накрепко связанный со своей матерью и всадницей, вклиниться в эту неразрывную связь не было никакой возможности и оставалось действовать чистым безумием, а именно измотать дракона, утомить, выбить из сил и самому не подохнуть от усталости исхитриться. А после уже попробовать забрать Дени. Если бы только дракон перестал вертеться так непрерывно! И да, неохотно признался себе Джон, сюда бы сейчас Дейна с его почти нечеловеческой реакцией, он бы давно уже ее стащил с дракона, пока тот отвлекается на Джона, но Дейна тут не было, двойника самого себя как-то у него тоже не случилось, а посылать кого-то на откровенное самоубийство не было смысла.
Снова страшно щелкнул кнут, снова взревел Дрогон, снова Джон ушел от удара хвостом и сразу за ним — от схлопнувшейся гулко пасти увернулся. Этому не будет ни конца ни края, он тут свалится замертво на влажный взрытый песок и ничего не сможет сделать…
— Стой! Пожалуйста остановись! — тоненький голосок прорезался сквозь рев. — Не зли его! Это не поможет! Эйгон! Да стой же ты!
Искорка, босая, растрепанная и в развевающемся белом платье, летела прямо к нему и к Дрогону.
— Куда ты лезешь?! — выкрикнул Джон, пытаясь перехватить ее легкую фигурку, но она проскользнула мимо его рук и упала прямо перед драконом в песок.
Маленькие ручки вскинулись вверх, громадные глазищи приковались к дракону и разъяренный зверь под ее взглядом замер, а после и вовсе осел вниз, распластав крылья, лег на песок.
Онемевшие от напряжения пальцы Джона разжались, выпуская рукоять кнута.
— Быстрее, — с усилием проговорила Искорка, слова ей давались с трудом, — я не удержу долго…
Ее ручки уже начинали подрагивать, губы побелели, а личико застыло мертвой маской — совершенно очевидно то, что она делала стоило ей немыслимых усилий, но она держалась и держала Дрогона.
Раздумывать времени не было. Как он оказался на спине дракона Джон и сам не понял, да и неважно было это — весь мир затмили рассыпавшиеся в беспорядке серебряные косы и изогнутое под странным углом неподвижное тело.
Руки дрожали, когда он коснулся ее слегка — она не отреагировала. Осторожно и медленно, не зная с чем придется столкнуться, Джон ее начал поднимать, подхватывая под шею аккуратно, придерживая безвольно падающую на грудь голову. То, что ладонь его скользит по мокрому и теплому осознал не сразу…
Кровь заливала ее правую щеку и шею, струилась ниже под одежду, пачкала светлые лунные косы.
Стрелы — одна вошла глубоко в левое бедро, вторая прошила насквозь правое плечо, третья видимо прошла вскользь, прорезая правую же щеку и наконец четвертая вошедшая в грудь, в опасной близости от сердца.
Стрелы. Самые обычные стрелы, выпущенные из самого обычного лука, самым обычным человеком.
Стрелы, оперенные черным, отливающим в синеву. Говорящая мелочь. Подпись под приговором.
Голос Дени прошелестел у него в ушах прощальным эхом:
— Я не хочу улетать без твоего поцелуя…
Происходящее повторялось, бежало по кругу, некая чужая воля запустила жестокий круговорот, неотвратимую цикличность, за разрыв которой Джон бы сейчас весь мир отдал на откуп, не раздумывая. Потому что в этом движении не было жизни, как не было ее в иссохших ветвях, раскачиваемых ветром. Движение вроде бы и есть, но жизни нет. Затягивающая воронка липкого ледяного обмана.
Голова ее запрокинулась назад, когда он поднимал ее и переворачивал и теперь перед ним было застывшее белое лицо. Напряженные веки плотно закрыты, а ресницы неподвижны. Мягкий рот чуть приоткрыт беспомощно и от уголка прочерчивает страшную дорожку тоненькая струйка крови. Легкое тело в его руках послушно и податливо. Безразлично ко всему. Грудь под черной тисненой кожей одежды не приподнимается в едва ощутимом дыхании — потому что дыхания нет.
Привычная тьма не клубилась за ее спиной, не свивала петли и кольца в ней самой, не кружились хаотично знакомые тени вокруг, не заигрывал с ними свет, создавая никогда не повторяющуюся восхитительную игру и вытворяя бесчисленные иллюзии. Самое страшное из возможного случилось — неподвижность.
Джон с трудом оторвал взгляд от лица Дейнерис и осмотрел окружающий мир, словно видел его впервые. В мире была тишина. Звуки растворились и исчезли. Ветер рассеял облака, выпуская на черный небосвод огромную полную луну, светящуюся холодным золотом.
Где-то вдали прокричала птица — резко и неприятно.
Ворон.
Птичий силуэт вспыхнул на фоне лунного диска на мгновение и исчез, растворившись в потоках серебристого света.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-04-15 21:33:13)

+3

127

История продолжается. Чай с ромашкой и коньяк на столике в углу, разбираем по надобности)) Они тут по-настоящему дарк, хоть пока еще и в легкой версии, но им очень хорошо в таком состоянии и мне с ними вместе.

Глава 14. От крови дракона

Вот в чем был источник стыда. Не в убийстве, а в звероподобном насыщении. В наслаждении. Ах, что за парочка!
Энн Райс «Царица проклятых»

Хищники окружали. Заходили с разных сторон. Мерцали зеленью глаз. Щерили зубы в голодных оскалах. Вздрагивали, предвкушая долгожданный и вожделенный момент ее слабости. Переминались на нетерпеливых лапах, трепеща от близости сладостного мига, когда смогут наконец-то впиться в ее плоть, разорвать, растерзать, уничтожить явление для них непонятное и от того пугающее. Осторожничали, куда ж без этого? Без вкрадчивой опасливой настороженности они бы и собой не были. Вот и скребли когтями землю, никак не решаясь на бросок — слишком силен и опасен был загнанный в угол дракон. Даже израненный и попавший в ловушку он все равно был сильнее их всех вместе взятых. У дракона были крылья и пламя — но у них была ненависть. И сильнейший союзник всех падальщиков — страх.
Дракон почти успел, почти вырвался из смертельной ловушки. Почти — какое страшное слово. За миг до спасения, в шаге от свободы — полет в небытие, низвержение сияющего божества и непременно лицом в самую грязь и непременно осквернить, растоптать, смять и стереть. Потому что они иначе не умеют просто, они ведь даже тени такой силы не выдерживают, даже слабый призрак величия пугает их — потому низвести, низложить, свести до уровня себя самих, распластать по черному дну даже отголоски памяти. Только вот смертным не под силу уничтожить легенду.

Ей было легко и тихо. Спокойно. Ничего не хотелось. Ничего не тревожило. Небытие затягивало, засасывало голодной пастью. У нее не получалось никак вспомнить, почему она не может остаться здесь навсегда и недоумевала откуда вообще запрет этот в мыслях ее взялся и кто его придумал. Нелепость какая! Здесь так хорошо, почему она должна уходить? Да и куда? Чего ради? Не лучше ли вот тут пребывать вечно и не ощущать времени? Нет, нет, нет! Они не заманят ее обратно! Она не пойдет. Они… кто такие эти они? Она не помнила их, не узнавала, только назойливые их призывы тянули куда-то, обвивали ее руки и ноги словно веревки… почему они не хотят ее отпустить? Она все равно ведь разорвет путы и сбежит.
Холодно, но тело холод уже не ощущало. Дыхание инеем оседало на губах. Ноги ступили на зеркальную поверхность льда, в лицо ударили тысячи крохотных снежных иголочек, ветер взвыл неистово, донес до слуха глухие мерные ритмы, ухающие где-то в глубине земного чрева. Лавовые потоки ускорили движение, радостно извиваясь, будто собаки, учуявшие близкое хозяйское присутствие. Упасть прямо среди сугробов и льдов, раскинуть руки, ловить снежинки на кончик языка, смотреть в бездонное черное небо и клубящиеся в нем облака, утратив счет времени — что еще нужно для гармонии и покоя? Почему она вообще вовлеклась в какие-то нелепые игры с нелепыми безымянными фигурками, чьи лица были все как одно? Нет, нет, нет! Она больше не вернется нипочем, она сейчас закроет глаза и будет долго спать, после снова станет смотреть во тьму, таять под ее бархатистыми мягким прикосновениями, а потом крылья Дрогона пронесут ее над бесконечными просторами и она снова станет танцевать с пламенем в руках, снова станет вести нескончаемые беседы о вещах действительно важных и смотреть неотрывно в нездешние глаза, в которых притаились неисчислимые миры и голос слушать, внимать его сдержанной мощи, всю себя ему подарить, отдать в вечное служение — разве это не есть истинное счастье и разве может быть наслаждение более острое и правильное?
Голос, которого она так желала, прогремел в пустоте, разбивая иллюзию, порожденную ее же собственным разумом, и перемалывая реальность одной лишь волей в мелкую серую пыль, возвращая ее в осознанное состояние, не заботясь совершенно о том, что осуществленное им воздействие подобно удару молнии в открытую грудь. Последствиями своих прикосновений обладатель этого голоса озабочен не был никогда, потому что если не можешь выдержать подобного — на кой ты вообще нужен? Не можешь, значит будь так любезен рассыпаться прахом и не напоминать о себе, не докучать никому, даже в виде унылого призрака. Голос хлестал словно плеть, разрывая саму материю мироздания, проламывая ее, прогибая — без малейшего усилия и намерения. Слова, послушный инструмент воплощения мыслеформ, не имели значения, только присутствие было по-настоящему важно. Прикосновение.
Из туманной снежности прямо перед ней сотворилось лицо. Отравленные божественным безумием глаза отражали нездешний холодный свет, затягивали тьмой и багровыми сполохами. В волосах блестели и не таяли искры снежинок. Тяжелая длань легла ей на затылок, вспыхнула жгучая боль и ее, не церемонясь, поволокли прямо за косу, выдирая из приятной мягкости пограничья в котором она так неосмотрительно позволила себе остановиться.
Бежать. Выплывать как можно скорее из засасывающей ее трясины, пусть подавятся своим покоем — она никогда к нему не стремилась, никогда им не дорожила и сейчас вышвырнет без сожаления. И сети иллюзии дотла сжечь не забыть. Потому что не место. И не время.
Глаза напротив прищурились довольно, точеные губы чуть дрогнули в усмешке, снисходительной и гордой одновременно. Так учитель смотрит на ученика, что нерадив до крайности бывает, но вместе с тем радует и удивляет неизменно, потому и с рук такому ученику многое сходит и на помощь приходят неизменно и ровно тогда, когда это необходимо. К ней протянулась рука — ладонью вверх и Дени бы не раздумывая ответила на этот жест, она уже вся устремилась вперед, вся мгновенно вспыхнув желанием приблизиться, прильнуть губами к этой протянутой ей длани, лбом к запястью прижаться и никогда больше уже не отходить, но вместо желанного прикосновения ощутила мощный удар в грудь и ее вышвырнуло в реальность.
Порой оглянуться назад необходимо, иначе — пропадешь.

Вдох вышел коротким и глубоким, воздух обжег легкие восхитительной свежей прохладой, а выдох исторгся плевком крови и надрывным хрипом. Дени распахнула глаза и сразу с головой утонула в целом море боли.
Чья-то рука уже переломила стрелы, лишая их траурной роскоши иссиня-черного оперения, но сами стрелы сидели в ней прочно и цепко, будто стремились и вовсе врасти в ее тело деревом и металлом, отравляя ее медленно и лишая силы. Они мешали ей, душили, сковывали, путали мысли, впивались крючьями с подцепленными к ним цепочками, которые в свою очередь желали прихватить покрепче руки кукловода, потянуть на себя, дернуть резко и остервенело, вымещая накипевшее бессилие таким вот жалким способом — ощущение столь болезненное и проникающее не только в тело, а в самую душу, что она своими руками была готова повыдирать из себя эти чертовы стрелы, а после добраться до Красного замка и вколотить их Брандону Старку прямо в изумлено раскрытые глаза, а после дернуть обратно, вырывая глазные яблоки, насаженные на заостренные колья стрел, а дальше останется только карамелью полить их, вывалять в толченых орехах, дать время застыть глазури и все — десерт готов! Только вот руки не слушались, были бессильны, а неподвижность их нарушала разве что неконтролируемая дрожь, временами по всему ее телу пробегающая.
Огонь — первое за что ухватился взгляд, когда волны боли улеглись немного и стали хоть как-то привычны. И лицо, словно неживое, над ней склоненное, побелевшие до синевы губы и лихорадочно пылающие глаза — Джон. Спокойные и неторопливые руки у него на плечах — Аллерас, мягко и настойчиво его оттаскивающий и что-то просительное нашептывающий. Удивительно, но Джон послушался, хоть и выглядел человеком, утратившим разум бесповоротно.
Сильнее чем дышать хотелось заговорить, голос прорывался сквозь боль и слабость, слова метались в голове хаотично, никак не желая складываться в предложения, вздохи с трудом проталкивались через гортань. На губы легло что-то гладкое, пропитанное прохладной влагой, стирая следы кровавых выдохов и заодно ненавязчиво пресекая ее попытки заговорить.
— Ваша милость, вам лучше временно помолчать, — голос Аллераса звучал тихо и размеренно, он выговаривал слова ловко и неспешно, будто нанизывал бусины на нить. — Пластина застежки на вашем камзоле не пропустила стрелу глубоко, так что опасности нет, но стрелу надо будет извлечь, так же как и две другие и еще рана на лице… — он сделал короткую паузу, — ближайшие часы будут для всех нас непростыми. Я знаю, вы сейчас откажетесь, но я все же буду просить вас — позвольте мне облегчить предстоящую вам боль, — блестящие глаза Сфинкса сделались умоляющими.
Он не хочет ее мучить, не хочет добавлять ей еще боли и не понимает — у нее нет выбора. Дени прикрыла глаза на мгновение и чуть качнула головой. Аллерас тяжело вздохнул, смиряясь с ролью ее невольного палача на ближайшее время.
Следующие часы, а может и минуты или целая вечность обернулись для нее лестницей, где каждая ступенька была откровением, разворачивающим перед ней новый, ранее невиданный пласт боли, реальность же не имела однородной формы и вся состояла из неровных колотых кусков, которыми она пыталась выложить неловко и безуспешно мозаику, составляя общую картину, которая прямо в руках у нее разваливалась беспрестанно.
— Нет, я и не думал вас выставлять, ваше высочество, — в голосе Аллераса звучала веселая язвительность, — так что не спешите снимать с меня голову. Что вы смотрите так удивленно?! Уж больно вы щедры были на подобные обещания последние полчаса. Нет, мне не обещали, но откуда я знаю, что вам на ум придет в таком состоянии? Все-все, не вскипайте, соберитесь лучше и помогите мне немного, — добавил уже мягче, — надеюсь, вы умеете обращаться с этим? — беззлобная насмешка снова пробралась в его интонации.
Лицо Джона дернулось в пародии на живую эмоцию и он принял из рук Аллераса кинжал, легкий и острый, с тонким узким лезвием.
Медленно вспарывались под нажимом острого края тонко выделанная тисненая кожа и ткани под ней, взрезались и расползались на ней под его руками. Движения — короткие и продолжительные, медленные и молниеносные, почти неуловимые глазом, прямые и извилистые. Его руки танцевали над ней, разрезая одежду, обнажая ее, оставляя обрывки возле стрел, после срезая и их осторожными и медленными прикосновениями самого кончика заточенного лезвия. Она чувствовала его взгляд на себе, сосредоточенный и спокойный, он скользил по ее коже, раскатывался жарким огнем, гладил ее и успокаивал, глаза закрывались сами собой, она поддавалась ему, позволяя себе короткую передышку перед предстоящим кошмаром.
Резкий холодный запах вырвал ее из пелены транса, тело дернулось под руками Джона и застыло в ожидании. Тускло вспыхнуло пламя, отразившись в зеркальной поверхности скальпеля. К губам прикоснулась теплая плотная кожа ремня, в несколько раз сложенного, а короткий поцелуй в пылающий висок напомнил, что она не одна.
Закрыть глаза и сомкнуть зубы на полосках кожи. Втянуть порцию воздуха и замереть перед встречей с неизбежным. Грядущую боль надо принять, перемолоть в своей душе, испепелить ее там и выплюнуть, потому что ни одна боль никогда не возьмет над ней верх.
Прости Джон, мысленно проговорила она.
Для нее предстоящее лишь неприятная необходимость. Для него — пытка.
Скальпель вошел в ее тело, прорезая кожу, углубляясь ровно настолько насколько необходимо для безопасного извлечения стрелы. В горле зародился крик и сразу же утонул, захлебнулся в глухом рычании сквозь зубы, стиснутые на ремне. Страшная секунда проплыла медленно и величественно в пространстве и заостренный наконечник, что так уверенно вкогтился в ее тело — выскользнул, противно и тоненько звякнув об пол, а края раны свели и новое мучение предстало перед ней в виде изогнутой иглы и вдетой нее шелковой нити. Аллерас лишь скорбно покачал головой, мол, ничего не поделаешь, брови изогнул извинительно и хладнокровно полез ей под кожу — в самом прямом смысле. Игла прокалывала ее тело, медленно ползла и тянула за собой нить, стягивала разрезанное и разорванное, восстанавливая подобие целостности — снова и снова.
Золотистый в пламени свечей воздух раскачивался над ней, расцветал небывалыми цветами, раскрывавшими свои хищные пасти, откуда выхлестывались длинные гибкие языки, истекающие липким нектаром и норовящие ухватить ее и уволочь в плотоядную благоухающую сердцевину, захлопнуть ловушки из тугих стенок с дрожащими на них капельками ядовитой влаги и начать неспешно ее поглощать, растворяя в едком и обжигающем, срывая плоть с костей, пережигая ее в питательный бульончик, а после и кости дробя, перемалывая в муку…
— Дени, Дени, Дени… — прорезался сквозь морок голос Джона, — не смей засыпать, не вздумай! Открой глаза! Открой! Вот так. Умница. А теперь смотри на меня. Ты слышишь? На меня — неотрывно.
Она слышала. И слушалась — смотрела, не отводя глаз, боясь ресницами взмахнуть, будто под гипнозом, приклеилась к его глазам, будто кто связал намертво их взглядами.
Неконтролируемые слезы струились ручейками соленой влаги от уголков глаз к вискам, тонули в волосах, сквозь сжатые зубы прорывались стоны и всхлипы. Голос Джона вливался в нее мягким потоком, рассказывая ни о чем и обо всем на свете, удерживая ее тем самым на самой грани, не давая провалиться за пелену забытья.
Наконец Аллерас выдохнул с облегчением и поднял голову, утирая выступившие на лбу капельки пота, по тонким губам скользнула тень привычной лукавой улыбки и сразу же погасла, стал он снова весь мрачен и серьезен по причине вполне впрочем понятной — это был лишь первый шаг на их длинном пути.
Следующим было плечо, пробитое насквозь. Самая легкая из всех нынешних ее ран — извлечь стрелу быстрым уверенным жестом, залить мерзким, выцарапывающим наверное саму душу и едко пахнущим, прозрачным из пузатой колбы — и снова игла-полумесяц и нить, неотступно за ней следующая. Дени тихо всхлипывала, уткнувшись Джону в грудь, слушая его сердцебиение и успокаивающие нашептывания, пока Сфинкс накладывал швы на плечо.
Прогрызенный до дыр ремень валялся на полу среди пятен крови, обрывков растерзанной одежды, смятых льняных полотенец и обломков стрел.
Наконец и с плечом было покончено и пришел черед бедра, где все было плохо — стрела засела глубоко и неровно, о чем, Аллерас предупредил сразу и Дени поняла — это надолго, а поняв, решила заключить сделку.
— Меняю одну боль на другую, — голос ее прошуршал как высохший осенний лист, трепещущий в порывах ветра. В глазах Сфинкса повисли немые вопросы и она пояснила все тем же полушепотом: — Просто вырви стрелу и зашей после.
— Вы совсем рехнулись?! — воскликнул Аллерас, утратив в момент все свои мягкие вежливые манеры. — Я не стану этого делать! — прогрохотал чем-то металлическим раздраженно. — Нет, ну откуда вы дурости такой понахватались?! Сейчас дам вам… — что именно он ей собрался дать Дени уже не слушала и взгляд ее перекинулся на Джона.
— Нет, — тот аж шаг назад сделал, — нет, Дени, не проси даже!
Твою ж мать, Джон!!! У тебя хватило духу кинжал мне в сердце вогнать, неужто стрелу выдернуть сложнее? — не сказала, но подумала так ярко, что, судя по его лицу, докричалась без слов.
Он смотрел на нее немигающе целое долгое мгновение, собираясь с силами, прежде чем сделать решительный шаг вперед. Аллерас беспомощно звякнул какими-то склянками за ее спиной.
— Сумасшедшие! Видят боги — безумцы! И я бессилен перед ними! — и грохнул на стол обреченно хрустально-прозрачное и резко пахнущее в пузатой склянке, рядом же бесшумно выложил стопку светлого льна и взялся проталкивать поблескивающий шелк нити через крохотное игольное ушко. — Вас же все равно не переспоришь, — растолковал он им свои действия, словно они были капризными неразумными детьми, — значит будем сводить к минимуму последствия ваших… — тут он запнулся, явно желая употребить слова резкие и совершенно точно неприличные, но сдержался и завершил спокойно, — нетерпеливости и некоторого упрямства.
Сфинкс что-то еще выговаривал им укоризненное, пытался вразумить, предлагал снова опоить ее болеутоляющим и не сходить с ума… они его уже не слушали, сосредоточившись друг на друге.
Аккуратным жестом Джон убрал налипшие ей на лоб влажные волосы, смахнул слезинку с ресниц и стал совсем близко к ней, прижимаясь лбом ко лбу, глядя в глаза.
— Обними меня, — и руки сами собой вскинулись послушно, легли ему на плечи, пальцы сжали пропитанную потом и кровью ткань рубашки.
Он был так близко, что она могла при желании ресницы вокруг его глаз сосчитать. Прижал ее к себе еще теснее, сковывая движения. На талию легла рука, чуть сжала, огладила и поскользила ниже к бедру, размазывая кровь по коже и расчерчивая алые и темно-красные полосы. Стрела внутри едва ощутимо вздрогнула, полоснула болью и замерла, крепко схваченная. Зрачки у него всегда было трудно рассмотреть — цвет радужки настолько темный, что чернота зрачков с ней просто сливались, но сейчас, когда он так близко был, она смогла различить тонкую грань пульсирующей тьмы. Он склонил голову немного вбок и между ними не осталось даже воздуха. Он не целовал ее, в просто легко и нежно соприкасался губами, делая это медленно и неспешно, будто хотел ее раздразнить и заставить саму к нему прильнуть в поцелуе, напоминая и так никогда ею не забываемое — чувство невыносимой гармонии, настолько совершенной, что хотелось плакать каждый раз, когда они были вместе. Как будто кто-то нарочно их двоих вот такими создал, заточив друг под друга даже в мелочах, сотворив идеальное совпадение во всем, как у ключа и замка — как оно и должно быть, только вот кому-то это совершенство поперек горла встало, лишая сна по ночам и населяя дни глухой тоской и безысходностью, не давая жить и дышать.
— Я люблю тебя, — выдохнул Джон прерывисто и горячо.
Она не успела и ресницами взмахнуть как чудовищная вспышка боли выключила ее из реальности на страшный миг — он вырвал стрелу, рассыпав капли крови вокруг.
Крик завязался в ней, загорелся внутри и понесся наружу, но она успела его поймать и стиснула зубы. Боль пульсировала, ее неровные острые грани переливались множеством оттенков, грозя утопить ее с головой, завлечь в поток бесконечного отчаяния. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить грудную клетку, процарапаться через обломки ребер и сбежать прочь, чтобы более не вернуться никогда.
Плеснуло, зашипело страшно и защипало мучительно в раскрытой разодранной ране, после прижалось плотно, впитывая кровь, снова плеснуло и уверенные ловкие пальцы стянули аккуратно так неосторожно разорванную живую ткань.
Адская игла, изогнутой своей формой напоминающая широкую издевательскую улыбку, снова принялась за свое, снова тянула за собой шелк, смыкающий края, снова Аллерас упорно и решительно сжимал губы, хмурил брови и прошивал ее не хуже той иглы своим взглядом. Она же, отказавшись наотрез что-либо прикусывать, уткнулась Джону в плечо и тихо заливала его слезами, выплакивая все ею переживаемое сейчас.
Странно, но за все это время, что они тут провели, он и слова не сказал ей про случившееся, не напомнил о том, как удержать ее пытался отчаянно и как она прямо по его сердцу прошла к дракону, чтобы улететь и в итоге вот на этом столе оказаться, с изорванным кровоточащим телом, измучиться самой, измучить всех и больше всего — Джона, которому досталось сильнее прочих. Она бы и рада была сказать, что поделом ему, только вот ведь самой себе не солжешь — такого он не заслуживал совершенно точно.
Когда с бедром было покончено, пришел черед лица, которое Аллерас долго и внимательно рассматривал, чуть придерживая ее за подбородок кончиками пальцев, предварительно промыв рану аккуратно и неспешно, попросил ее не говорить, не пытаться улыбаться и вообще представить на время, что вместо лица у нее — застывшая гипсовая маска.
Про лицо думать не хотелось и Дени думала про Джона — усилий для этого никаких прилагать не приходилось, потому что он был прямо перед ней — стаскивал через голову рубашку, перепачканную в крови и местами изорванную. Ткань угрожающе треснула, потому что такой мелочью как распустить шнуровку он пренебрег и сейчас только рванул сильнее и под новый, уже похоронный, треск ткани вырвался на свободу, встряхивая взмокшими волосами. Блики от пламени свечей блуждали по комнате и по нему тоже скользили, играя на красивых рельефах тела, окрашивая в золотистый блестящую влажную гладкость кожи, высвечивая старые шрамы, отражаясь в глазах и плавая там озорными искрами. На губы сама собой наползла легкая улыбка, вопреки всем просьбам и запретам Аллераса, а взгляд пополз ниже по косым мышцам живота, выделяющимся сейчас за счет освещения особенно четко.
— Дени, — тихо позвал ее Джон.
— Что? — беззвучно одними лишь губами шепнула она, вскинула взгляд и поймала свое отражение в его глазах — он на нее ровно так же смотрел сейчас, поглощая взглядом обнаженное тело в переплетении сверкающего золота и кровавых разводов.
— Ничего, — чуть качнул головой, прикусывая губу.
Мысли летали между ними неуловимыми птицами, скорее образы нежели мысли — вычурные, пугающие и красивые красотой того рода, что имеет привлекательность в глазах лишь немногих и в их глазах приобретающая черты губительной неотвратимости.
— Прекратите смущать мейстера, у него работы на сегодня еще достаточно и холодная голова в той работе совсем не лишняя, — выдернул их в реальность строгий голос Аллераса, переливающийся где-то в самой глубине искрами смеха. — Хотя реакция занятная, тут не спорю… но мейстер конечно же слеп, глух и страшно невнимателен. А если подумать, то его тут и вовсе не было. Проспал все самое интересное! — и не дожидаясь их реакции на свое замечание, принялся терпеливо объяснять, показывая ей какие-то тонкие крохотные серебряные полукольца: — Моя королева, шов не будем накладывать, он тут лишний совершенно, как мне думается. Я сейчас вот этими зажимчиками стяну края раны так, что будет тонкая линия, к сожалению, неровная… не самое лучшее сравнение, но… что-то вроде трещины на керамике, — он криво улыбнулся ей и Дени глаза закатила от всех этих объяснений.
— Аллерас… не объясняй — делай. Я доверяю тебе.
Говорить ей было трудно, каждое слово требовало усилий и отдавало мелкой дрожью где-то в груди, да и щека дергала неприятно и болезненно, к тому же она устала так, будто таскала на себе несколько дней непомерные тяжести, не имея ни малейшей передышки, поэтому речь ее была почти бесшумна, но ее чудо-мейстер и здесь не подвел, а все прекрасно считал по движениям губ, тонко улыбнулся и позвал Джона, который с внезапным интересом слушал про шрамы на слишком нежной коже и серебряные зажимы.
— Что вы столбом застыли, мой принц? Обнимайте, забалтывайте… в общем отвлекайте — у вас отлично получается на самом деле, — начал свои речи Сфинкс как и всегда с легкой иронией в голосе, а вот закончил внезапно серьезно и очень искренне.
Гипсовая маска. Кукла. Имитация облика. Застыть и открыть себя, стать добровольно беззащитной перед лицом боли, стать болью, принять ее как часть себя — она выдержала нужное количество мучительных мгновений, поднялась до необходимой высоты, где уже не имеют значения все эти мирские условности.
Рука слабо дернулась, пальцы уцепились за темный рукав мейстерского одеяния, притягивая поближе, пересохшие губы прижались на миг к гладко выбритой щеке, опалили горячим выдохом впадинку под высокой скулой.
— Благодарю, — шепот влился в уши Аллераса, а сама она, закатив глаза, провалилась в спасительную тьму, раскинула руки и падала в бездонное и вечное.
Тягучая бездна втягивала в себя мягко и ласково, падение обратилось полетом, размытая реальность рассыпала вокруг обгоревшие алые знамена, после выбросила целый листопад ее собственных рисунков, почему-то с лицом давно ушедшего за грань Теона, а завершился этот круговорот целым вихрем черных перьев, острых как кинжалы на самых кончиках, они обступили ее и принялись кружиться в хороводе, сжимая все сильнее свой круг и ускоряя вращение, острые края тоненько позвякивали, подступая все ближе и угрожая перерубить ее, обратив в бесформенную кровавую груду изрубленной плоти и перемолотых костей.
Не остановятся. Они никогда не остановятся, потому что давно уже мертвы. Ведь только мертвец так отчаянно за жизнь способен цепляться, изо всех сил имитируя давно утраченное. Ей это состояние и чувства были незнакомы — она хоть и шла рука об руку со смертью сколько себя помнила, но никогда не была мертва.
Где-то глубоко внутри ее сущности что-то вспыхнуло, вскипело и обратилось целиком в импульсивное движение. Незримое и бестелесное быстро перекинулось во вполне себе материальное и вот уже вспыхнули на ней ослепляющим сиянием золотые узоры. Кровь и золото, сплавленные в некую единую субстанцию, затанцевали игриво и напористо по венам, вытесняя все неподвижное, исключая малейшую вероятность чего-то стабильного и надежного, обращая всю ее в бурлящий хаос. Бесконечность движения. Жизнь в самом простом и самом мощном своем проявлении.
В уши ей верещали голоса, колотились в бессильных судорогах, панически забивались в углы, накрывались с головой, только и воя своего не прекращали, сменяя его лишь на тоненький жалобный скулеж — о том как она чужда и враждебна им всем. Они называли это предательством, они жаждали заклеймить ее, они бы ее погнали сквозь вопящую, плюющуюся ненавистью толпу прямо на эшафот, если бы у них сил на то достало, распластали бы ее там под режущими кромками, растерзали на куски, отдали на съедение, чтобы уж точно изничтожить, стереть без следа. Их руки тянулись вверх, норовя за лодыжку ее уцепить, чтобы стащить с небес, но раз за разом ловили пустоту, шипели разочарованно и снова силились схватить. Она смеялась над ними, а за спиной у нее разворачивались крылья, она взмахнула ими и унеслась прочь. Мир внизу стелился пестрым лоскутным одеялом, отогнутый краешек которого так соблазнительно перед ней маячил, прямо сам просился в руки и так легко было бы ухватиться за край этот и перевернуть все вверх дном, перетряхнуть до самого основания, смахнуть лишнее, будто крошки со стола.
Слух ее уловил лязг стали, громкий вскрик, а по неровному дощатому полу проскакала голова и подкатившись ей под ноги, уставилась на нее глазами светлыми и печальными, кровь выплескивалась из разрубленной шеи и серебристый песок впитывал ее без следа, глаза же дико вращались в глазницах, мутнели, стекленели и наконец налились ровным сапфировым сиянием безжизненности.
Маленькая изящная лисица наступила лапой на хвост дракона и остановила его, уже готового взлететь, дракон хоть шипел и огрызался и лапу лисью прочь скинул, но все же остался на земле, не смирившись, но позволив себя уговорить.
Черный жеребец взвился на дыбы, разметавши по ветру свою роскошную гриву и сорвался с места обезумевшим вихрем под аккомпанемент восторженного многоголосого свиста и истошного предсмертного воя.
Сияющий солнечный диск медленно выкатился на небосвод и угнездился там среди тревожно-серых облаков, косые и резкие лучи расчертили мир на острые неровные треугольники и высветили взлетевшее над войском страшное мертвое знамя.
Что-то острое нахально и беззастенчиво укололо в самое горло. Темно-лиловая тьма подмигнула, кровавые ручейки проскользили сладко будоражащей щекоткой по раскаленной коже, руки сплелись накрепко, бархатистый голос мурлыкнул где-то у самого сердца:
— Твой навсегда.
Она уже потянулась вслед за этими словами на следующую ступеньку, прочь от вереницы образов, но ухватилась за еще одно, мелькнувшее вскользь, полунамеком, отголоском эха, контуром тени — замерцали туманной белизной глаза, тонкая будто высохшая рука властным коротким жестом призвала к молчанию и тихий голос прошелестел, будто ветер в кронах деревьев:
-…неизбежные точки… гореть… вместе… убить его — теперь уж поздно.
Видения схлопнулись, уползли нестройными рядами, толкаясь на выходе нетерпеливо, правдивые и увлекательные, но совершенно бессмысленные, разве что последнее выбивалось из общего строя. Она бы еще посмотрела, но мир, живой и дышащий, тянул уже совсем неумолимо, настойчиво зазывал, голосил на все лады и ей пришлось поддаться на зов.
***

Тихо. Тепло. Присутствие и дыхание. Взгляды. Ветер. Негромкое шуршание маленьких кожистых крыльев в тени потолочных балок — летучие мыши. Прозрачные капли падают на покатые металлические стенки и тягуче по ним сползают. Травный густой запах в сплетении с солоноватым запахом моря. Мягкость ткани, обволакивающая со всех сторон. Блики света, блуждающие солнечные зайчики.
Три пары глаз моментально отреагировали на движение ее ресниц. Темно-красные, как густая венозная кровь, взволнованные — Кинвара. Черные, острые, с болезненным блеском — Аллерас. И еще одни — самые неожиданные, желто-зеленые, похожие на две луны и внимательно прищуренные. Вот уж их она тут не ожидала, неужто все так серьезно было?
Из всех присутствующих Дени выбрала Сфинкса, выхватив его взглядом.
— Сколько? — будто сухая ветка хрустнула. Безжизненный голос. Мертвый. Да и внутри ни единой эмоции, будто кто-то тщательно все прибрал, вымел, выполоскал, не оставив ничего.
— Три ночи, моя королева, — коротко и так же безэмоционально ответил Сфинкс и чуть подумав, добавил, — сейчас время к полудню.
Три ночи, повторила она про себя. Символично и непозволительно долго. Интересно, Сфинкс за озвученное время хоть раз присел, не говоря уж о том, чтоб глаза сомкнуть на пару минут? Выглядел ее мейстер так, что впору бы засомневаться — жив ли еще? Иные умертвия краше и бодрее выглядели в сравнении, но даже столь плачевное состояние обожаемого мейстера не смогло выжать из нее ни единой эмоции.
— Хорошо. Иди, — все тем же ровным голосом. Надо с ним смириться сейчас, принять его мертвое звучание, само пройдет со временем.
Сфинкс кивнул и бесшумно прошел к дверям, на ходу вытащил откуда-то из карманов крохотный флакон, вплеснул в себя содержимое и натянув капюшон поглубже, выскользнул прочь.
Глаза выхватили Кинвару.
— Эйгон?
— Отошел. Сейчас будет, — красные юбки стремительно взметнулись, каблучки торопливо процокали в сторону выхода.
Они остались вдвоем. Вкрадчивый взгляд с неспешным интересом изучал ее лицо, кто другой под недобрым прицелом этого взгляда уже вздрогнул и начал бы искать пути отступления, Дени же и раньше-то ничего не ощущала, будучи всего лишь юной девой с крошками-драконами на руках, угодившей в роскошную ловушку в далеком Кварте, а уж сейчас ее и вовсе весь этот интерес чрезмерный не затрагивал.
— Все плохо, да? — в голосе мелькнула слабая тень эмоции, пока неясной и неуловимой.
Лунные глаза потеплели, яркие губы под ними тронула легкая улыбка.
— Вовсе нет, необычно — да, тут бесспорно. Я бы пожалуй назвала это красивым. Да я и называю это красивым, ты же знаешь мои взгляды на подобное, матерь драконов, — ответили ей, неторопливо и ласково выплетая цепочку из слов. — Конечно, ты не забывай, что моя точка зрения на обсуждаемый предмет сильно отлична от той, что придерживается большинство живущих. Так что я бы на твоем месте спросила мнения кого-то чуть более приземленного и вовлеченного в весь этот процесс.
Вот уж и правда, нашла кого спросить про земное, Дени усмехнулась своей наивности. Смерила взглядом чародейку и замерла, рассматривая ее лицо, идеально вылепленное, лишенное начисто изъянов, а ведь можно было бы для придания живости хоть крохотный штрих оставить, точку, намек. Однако послушать Куэйту сейчас было ей необходимо, ее слова подействовали пробуждающе, помогли скинуть первый слой паутины оцепенения. Дени попыталась улыбнуться, но поняла, что пока еще не совсем готова к такому простому действию и оставила улыбки до лучшего времени.
— Я тебя после найду непременно, потому что произошедшее обсудить все же придется, — пообещала она Куэйте, — а пока исчезни! Мне надо собраться с мыслями.
— Как прикажешь, девочка с драконами, — насмешливо-почтительно ответили ей и вот уже взметнулся темно-дымный плащ, перекинулся в нечто вырвиглазное, бьющее нарочитой безвкусицей по нервам, а губы, утратившие и цвет и прежнюю ровную форму, проговорили чуть просительно: — Не мучай его сильно, если возможно. Он любит тебя. Больше всего на свете.
— Тебя-то он когда очаровать успел? — выдохнула она все тем же ровным тоном, внутри однако вскипая не на шутку.
— Ой, можно подумать ему на то много времени надо! — фыркнули ей в ответ. — Ты, твоя милость, вообще что ли ослепла в своих темных материях блуждаючи? Ну так спустись на землю грешную и рассмотри уже живых людей вокруг себя.
— Рассмотрела пораньше тебя, — мрачно отрезала Дени, — только не пойму никак с чего вдруг ты к живым возвращенца этого из-за грани причислила? Совсем ослепла? — не удержалась и вернула чародейке колкую шпильку и совсем уж обидное добавила, не утерпела: — Кинвара и та учуяла вмиг, неужто она глубже чем ты заглянуть может?
— Я-то не ослепла, не дождешься! — хохотнули ей в ответ дерзко и бесстрашно, полностью проигнорировав шпильку о красной жрице — небывалое дело, обычно эти две, лишенные возможности сцепиться совсем всерьез, постоянно кусались и говорили завуалированные гадости друг о друге и только наличие общих целей и клятвы, что Дени с них стребовала, удерживали их в узде худо-бедно. — А вот девам твоим и дела нет, все как одна глазищами провожают, извелись все и истекли давно и безнадежно, судя по всему… что ты так на меня смотришь? Слюной истекли, а ты о чем подумала? Ой, какая же ты испорченная, твоя милость! — не замедлили отчитать ее глумливо, тем самым и исчерпав вконец все, ей на сегодня отпущенное, терпение.
— Изыди!!! — прорезался у Дени наконец, казалось навеки утраченный, крик, а рука метнула увесистый серебряный кубок, прихваченный с прикроватного столика, конечно же промахнулась и кубок грохнул о дверную створку, а Куэйты и след простыл.
Как изменчив мир и как порой все затейливо выворачивается и привычные, как казалось, формы меняются, переплавляются, не утрачивая впрочем изначальной своей сути. Когда-то она смотрела на красную маску, заключенную в рамку темного капюшона и гадала что за лицо таится за лакированным деревом и ровно как нынешний Джон порой приходила к мысли, что нет там никакого лица. Когда-то колдунья вещала голосом приглушенным и таинственным путаные предсказания-предостережения, озадачивая ими, а порой и пугая и неизменно исчезая на полуслове без малейших объяснений. Этих «когда-то» Дени могла бы сейчас несколько десятков в уме перебрать и все они были лишь прошлым, в настоящем же представшая перед ней знакомая фигура, при первой же попытке поиграть в прежнюю игру, приобрела вид человека, на полном ходу врезавшегося в стену, внезапно перед ним выросшую. Дени же, не без некоего злорадства, медленно распотрошила этот кокон, раскручивая его будто веретено, слой за слоем сдирая магическую мишуру. Колдунья перед ней утратила и маску и таинственность, взамен обретя лицо и голос, впрочем голос этот звучал как и прежде снисходительно и покровительственно. Однако лжи в словах колдуньи перед ней стоящей не было, потому Дени прикрывала глаза и терпела — пока не получила честный ответ на вопрос, почему ее не предупредили касательно всего с ней произошедшего в Вестеросе.
— Пророчество, твоя милость, — пояснила Куэйта тоном будничным и даже чуть скучающим, — тебе было суждено пройти под тенью.
Вот тут-то и вскипела знаменитая кровь драконья. Голос ее расползался медленным ядом, стекал по стенам великой пирамиды Миэрина, нагоняя на город тень необъяснимого страха.
— Только тень та оказалась несколько гуще и темнее, чем возможно было предположить и обещанного света в конце пути не случилось. Ни к черту не годны ваши пророчества! И пророки так себе оказались! Скорее шарлатаны, нежели пророки, пожалуй фокусники ярмарочные и те честнее будут! Так какой мне прок сейчас от твоего присутствия? Отвечай, госпожа Куэйта, не раздражай меня молчанием сверх допустимого. И отвечай правду! А солжешь и я тебя сей же миг лишу не только маски, но и лица под ней. По косточкам тебя разберу, по ресничкам, на мелкие детальки, а после снова соберу — сообразно моим представлениям о прекрасном, а они у нас с тобой ох как различны! Уж ты мне поверь! И такую тебя существовать заставлю — миру на потеху.
Чародейка не устояла тогда и сделала неуверенный шаг назад, передернула нервно плечами, пытаясь сбросить с себя сеть, что удушливо стягивала ее — и не смогла, а после и вовсе рухнула обессиленно, на пол часто и дробно закапали капли крови из носа, по щекам прочертили алые полосы кровавые же слезы, а сами щеки увяли, утратили жизнь и иссохли, будто пергамент на много дней забытый на палящем солнце. Дени тогда смотрела на жизнь, что сама же душила и понимала, что ничегошеньки не чувствует.
— Убеждай, — милостиво предложила она, выпуская.
И убедить Куэйта смогла, как в искренности намерений, так и в их временной общности целей. Так и установилось между ними осторожное подобие доверия и с того же момента вошла в привычку манера безобидные, но острые словесные булавки втыкать друг в друга.
Вот уж и впрямь стоило по теням набегаться, чтоб вся эта высокомерная чародейская братия начала разговаривать с ней не как с глупым несмышленышем, которого надо хватать за руку и волочь в нужном направлении, а порой и поучительную затрещину отвешивать, на путь истинный наставляя. Снизошли. Ну, мы не гордые, решила она, пришли с миром-дружбой и славно. Тем более, что и раньше с враждой не приходили. Кто бы подсказал ей, глупышке наивной, что не только армии собирать надо, а магов и чародеев со всего мира к своему трону стягивать, осыпать милостями, обвешивать клятвами и обетами, требуя взамен слепой веры и верности. Некому было подсказать, а рана, полученная в самом начале пути, сделала ее недоверчивой крайне и снова же некому было простую истину донести — не о магию порезалась, а о человека. Мирри Маз Дуур. Ее прах давно ушел в землю и пророс степной травой, а дух ее — камень, погребенный на самом дне. Только вот круги от камня все еще тревожат покой водной глади. Вытащить бы эту суку из посмертия… и что? — задала она сама себе мысленно насмешливый вопрос. Еще раз спалишь ее? Или отдашь эту божью жену дотракийским всадникам — на сей раз трем сотням, вместо тех троих? Ну чтоб уж точно высказанная претензия уместна была, а осуществленная месть хоть сколько-то соразмерна? А может обмотаешь ее рыхлое тело цепями и у подножия трона своего посадишь, чтоб смотрела на свое полное поражение? Фу, как не стыдно! Мелко это, недостойно — укорила она тут же себя саму. Да и не много ли чести? Месть нужно заслужить. Это дар, почти как смерть и вручать его возможно лишь достойному, ведь месть — это всегда признание. Место в сердце.
За всеми этими размышлениями Дени поднялась и направилась к зеркалу, нарочно не давая себе времени на раздумья, лишая себя даже возможности вздохнуть поглубже перед встречей со своим зеркальным двойником. Зеркало отразило идеальные формы, серебряные волосы, молочно-белую кожу и золото. Новые золотые цветы раскрывались на ее теле. Увядшие лилейные потеки на бедре — навечно вплавленный в корабельное дерево скелет теперь покоился где-то на дне морском. Правое плечо обзавелось двумя близнецами-орхидеями — стрела прошила насквозь, от стрелявшего же не осталось и пепла. Когда эти две стрелы, одна за другой, пробили ее тело, то она и не вскрикнула даже, лишь пару презрительных взглядов бросила на оперение, да усмехнулась. Только выглядит страшно, а по сути своей — царапины. А вот следующая, скользнувшая по щеке, заставила ее оцепенеть на миг, ибо отмахнуться столь же беспечно не могла. Она почти нащупала тонкий белый луч, пронзающий тьму и пламя — и не успела, поймала еще одну стрелу прямо в грудь и теперь звездчатые острые лепестки эдельвейса в опасной близости от сердца пугали ее и наполняли душу звенящей яростью, потому что этот выстрел был окончательным и, будь она прежней, поставил бы непременную точку в ее истории. В выстрел этот вложили столько слепящего чистого света, столько ненависти, что могло хватить на многотысячную армию, но оказалось недостаточно для нее одной.
Смотреть на лицо в зеркале она избегала, рассматривая тело, но рано или поздно ведь придется, так чего тянуть и откладывать неизбежное? Дени вскинула голову и встретилась взглядом со своим отражением. На дне зрачков утопали в черном золотые искры, прятались и укладывались спать, словно ночные хищники в ожидании своего времени. Бледная гладкая кожа, чистая — все кровавые потеки смыли пока ее не было. Неровная извилистая линия на щеке, будто кто-то прорисовал ее тонким золотым грифелем. И правда похоже на трещину на керамике, сравнение, подобранное Сфинксом, оказалось очень точным. Она сама во всем виновата и золотой росчерк на лице вполне заслуженно получила и надо признать — отделалась легко и красиво. Даже боги не имеют абсолютной силы и теперь напоминание о простой этой истине с ней надолго, если вообще не навечно.

Он возник перед ней вихрем неконтролируемого темного пламени и сразу же она себя ощутила маленькой и слабой, врасплох им застигнутая, вырванная внезапно из потока своих мыслей. Была она немедленно подхвачена, стиснута в крепких руках и вся обвита цепочками коротких поцелуев, горячих и отчаянных. И шепот нескончаемый, весь состоящий из непрерывных прости, люблю, моя, никогда больше и снова люблю и снова окончательным аккордом — больше никогда. Оказаться в его руках полностью обнаженной и в таком виде, прижатой к жесткой коже и холодному металлу, в которые он облачен, было непривычно и заставляло себя чувствовать уязвимой и хрупкой, казалось, что вот сейчас он сожмет руки чуток сильнее и она вся надломится, покроется трещинами многочисленными и после рассыпется с тонким хрустальным перезвоном на мелкие осколки.
— Тише, тише, — шептала она, притягивая его к себе, отпихивая подальше чувство неуместной уязвимости, — все хорошо, я здесь, ничего не случилось страшного, я просто немного задержалась…
Изыскал в себе силы, оторвался от нее, прекратил зацеловывать всю ее беспрестанно и тем самым вернул ей голову, пусть и не холодную совершенно, но хоть на какие-то мысли способную.
Невесомо прикоснулся к щеке, погладил нежно золотой росчерк, улыбнулся грустно.
— Маленькая моя, — прерывистый шепот словно облизнул ее темным бархатным языком, не вздрогнула только лишь чудом, — больно?
— Уже нет, — лицо постепенно обретало подвижность временно ею утраченную, только вот улыбка все одно никак не выходила.
— Я тебя по рукам и ногам свяжу в следующий раз или под замок посажу, ясно тебе? — озвучили ей вкрадчиво и угрожающе. — А еще лучше цепями тебя прикую, причем к себе, чтоб уж точно никуда больше!
— Что ж мне за мужчины-то такие достались в окружение ближайшее? — вопросила она наверное больше у самой себя, нежели у него. — Один за плетку обещает взяться, второй вот в кандалы грозится заковать… а без подобных непотребств вы с женщинами обращаться не умеете, да?
— За плетку, полагаю, Герольд обещался взяться? — поинтересовались у нее весело и продолжили не дожидаясь ответа. — И вот знаешь, я нисколько не удивлен и убежден, такой его порыв не на пустом месте случился и в вопросе этом с ним согласен, вот впервые целиком и полностью — согласен! И вообще в полнейшем восторге от такой его идеи. Прямо сейчас готов лично воплотить в жизнь!
— То есть кандалы отменяются? — выгнула она на него бровь задиристо и неустрашимо.
— Так одно другому не мешает, знаешь ли, а в данном случае так и вовсе прекрасно сочетается, — развернул он перед ее воображением откровенно жутковатую картину и сразу же сменяя тон, обхватил мягко и осторожно лицо ладонями и заглянул через глаза в самую душу ей. — Ты так меня напугала… не надо так больше, пожалуйста. Ну скажи мне наконец, что нужно — я все сделаю, только не заставляй вот так больше тебя отпускать и смотреть после… — тут он привлек ее к себе, смял в охапку, пылко целуя в спутанные волосы, — я не могу больше тебя терять, Дени.
— И ты не потеряешь, — текуче и плавно она высвободилась из стиснувших ее рук, заставляя смотреть себе в глаза, — и я тоже больше никого не потеряю. И ты снова меня отпустишь, — добавила она тихо и весомо, — и столько раз, сколько потребуется. Потому что только ты и можешь меня отпустить.
Почему?! Ну почему я? Незаданные вопросы застыли у него в глазах каплями болезненного отчаяния.
— А разве кто-то кроме нас двоих знает как там в небе? Так почему ты удивляешься, что именно у тебя я ищу понимания? — ей хотелось взмолиться, чтобы он услышал ее наконец, чтобы заглушил голос разума и просто вспомнил.
Густые шелковистые ресницы прикрыли блеск глаз. Он тихо опустил голову, а смоляной завиток упал на лицо и перечеркнул его плавным изгибом.
— Знала бы ты как я хочу его вернуть! — сгусток чудовищной боли, которую она и представить себе не могла, потому что ее дракон всегда был с ней.
— Значит отпустишь.
— Отпущу. Только в доспехи тебя засуну предварительно, — выдохнул, отбрасывая свою боль и переключил внимание на другое.
— Нет!
— Ты не поняла, радость, это не вопрос и не предложение. Это факт и я тебя перед ним сейчас ставлю и поддержку я найду в этом вопросе, уж поверь. Так что смирись с неизбежным.
Дыхание перехватило от возмущения, слова застыли в горле, а ресницы беспомощно хлопали и хлопали и вся она под его невозможным взглядом выглядела наверное полной дурой сейчас!
— Можешь кричать, скандалить, обижаться, рыдать даже можешь — я уже все решил, — сказал как отрезал и окончательно выбил из нее дыхание такой наглостью и лишил ее дара речи, а после снова заговорил и сказал то, что стерло все ее возмущение и отбило малейшее желание спорить. — Это все очень красиво, правда красиво, — погладил легким жестом ее по щеке, после коснулся отметины на плече и наконец повторил двойной росчерк под ключицей — указательным и средним, — только вот я боюсь в один не самый лучший день вот так же как сейчас зайти и увидеть тебя целиком отлитую из золота.
— Печально будет, ведь тогда меня перестанут называть серебряной королевой, а я привыкла к этому прозвищу и успела его полюбить, — неловкая попытка отшутиться.
— Хочешь взглянуть на стрелы, что из тебя вытащили? Они у Сфинкса. Он сохранил их по моей просьбе, — не желал он переходить на ее шутливый тон и вообще весь был настолько серьезен, что Дени неожиданно робко на него взглянула и тихим непривычным голосом пообещала, что больше ни одного боевого вылета без доспехов.
— Спасибо, — горячий шепот обжег ее шею, крепкие руки снова обняли и она вдохнула его запах — дикий, сладкий, опасный и свободный — запах сбесившегося ветра и раскаленного закатного солнца, поверх стелилась тонкая дымно-кровавая вуаль, которая ему шла до умопомрачения.
Надо было самым спешным образом выпутываться из него, из его рук, из его запаха, из его голоса, из волос этих, что шелковыми петельками норовили обвиться вокруг ее запястий, привязывая навечно, приковывая к нему, потому что иначе он ее утащит и затянет в тот омут снова, а им туда нельзя никак сейчас, нельзя терять голову до такой степени, нельзя утонуть друг в друге… когда-нибудь потом, когда все будет хорошо или когда уже нечего будет терять.
И вопреки своим же мыслям, обняла его покрепче, запрокинув голову, отчетливо понимая, что еще немного и его губы прижмутся влажным горячим поцелуем к ее шее, а язык заскользит по чувствительной коже, выискивая точку пульсации, ей не было нужды приоткрывать глаза и подсматривать — она все чувствовала, как он облизывает губы, как вдыхает ее глубоко… он все время говорит, что она пахнет смертью и что это самый прекрасный запах из всех возможных. Не думала она, что он такой ловушкой для нее окажется. Она вообще предполагала, что не сможет его подпустить к себе, не исключала вероятность необъяснимой физической боли, как реакции на его прикосновение, даже самое невесомое и безобидное. Не стало бы для нее откровением и внезапное отвращение от его близкого присутствия. Страх тоже не исключала, животный и неконтролируемый. Не случилось ничего из ею надуманного — он притягивал ее как и прежде.
Усилием воли уперлась ладонями ему в грудь и отодвинула от себя, схватила воздушный пурпур, сброшенный на кресло и оказавшийся халатом с длинным шлейфом и длинными же рукавами, в которых она немедленно запуталась, нечаянно прищемив их поясом, дернула в нетерпении, высвободила и создав эту тонкую тканевую преграду между ними, забыла сразу о только что на себя надетой вещи.
Помолчала немного, всматриваясь в него пристально и тихо ужасаясь — был он бледен и весь будто выпит какой-то неведомой тварью почти что досуха, а вокруг затягивающей темной радужки глаз разбегаются тонкие красные прожилки полопавшихся сосудов и тени под глазами жуткие совершенно.
— Спать бы тебя уложить, — вынесла вердикт по итогу увиденного.
— Ну так уложи, — немедленно предложили ей таким соблазнительно-послушным и томным голосом, что по спине прокатилась волна мурашек.
— Иди к себе, Джон, — мягко, но настойчиво проговорила она, — я пришлю к тебе Кинвару чуть попозже.
— Не хочу, — сразу же закапризничал он. — Дени, ну не прогоняй меня пожалуйста! Я не смогу сейчас, мне надо тебя видеть, слышать, чувствовать…
Дени посмотрела снова в огромные измученные глаза, приобретшие в следствии длительного недосыпа неуловимый красноватый отблеск, придающий ему вид болезненный и внезапно притягательный очень и поняла, что никуда она его не отпустит и никакой Кинваре сегодня не отдаст, а обнимет покрепче и будет колыбельные намурлыкивать над ухом, накручивая на пальцы завитки черных волос. Права, ох, права была колдунья асшайская! Не человек, а искушение сплошное…
— Ладно, оставайся, — кивнула, соглашаясь и, присмотревшись к нему еще немного, добавила, — отмыть бы тебя еще не помешало. Гарь, дымище, кровища… ты чем занимался, краса моя ненаглядная?
— Ну так Дрогон же, — пояснил с чуть смущенной улыбкой, — надо зверюгу эту как-то кормить было, а он никого не подпускал к себе, да и меня не сказать, что с радостью.
— Долго уговаривал? — она прекрасно знала характер своего дракона, если Дрогон вдруг отказывался от еды, уговорить его было сродни подвигу.
— Бывало и хуже, — глаза его стали печальны и Дени поняла, что вспомнил Север и то как они там дружным дуэтом выплясывали перед драконами, уговаривая поесть и вспомнила сама, как Рейгаль, выведенный из себя, сбил своего всадника с ног легким взмахом хвоста и как хохотал Джон, рухнувший в снег, как обнимал ее после и просил не скучать без него на Драконьем Камне. Они тогда поспорили, глупо и по-детски, о сущей ерунде — кто быстрее долетит от Королевской Гавани до Драконьего Камня, он уверял ее, что Рейгаль легче, а значит быстрее, она настаивала, что Дрогон летает ничуть не медленнее брата. Они были так наивны и беспечны тогда, что условились выяснить это на деле, когда покончат с войной. И в те моменты короткой радости совершенно очевидно стало, что все у них наладится и все будет хорошо, надо лишь немного времени и немного покоя. Два дня спустя Рейгаль улетел с ней на Драконий Камень — навстречу своей смерти. Приговор им всем подписали еще раньше.
— Не надо, — его рука мягко легла ей на щеку, смахивая подушечкой большого пальца слезинку. Его губы, сухие и искусанные до крови, прикоснулись легким поцелуем к ее губам, сейчас вздрагивающим и чуть приоткрытым, готовым исторгнуть всхлип, некрасивый и беспомощный, поймали и проглотили этот выплеск слабости, не позволив ему обратиться в звук.
— Прости, — улыбнулась криво и через силу, встряхнулась и сменила тему и тон, отбрасывая прочь прошлое и страшное. — Знаешь, я пожалуй сейчас позову своих девушек и отдам им тебя на растерзание!
Джон на эту угрозу только глаза закатил. Она уже проделывала это пару раз и в обоих случаях получила его обратно доведенного до совершенства, похожего на искусно сделанную куклу, пропитанного пряными сладковатыми запахами ароматических масел, с кожей приобретшей совсем уж атласную гладкость и бешено колотящимся сердцем. Юные создания искренне не понимали кого им отдали в качестве игрушки, а обманчивое ленивое безразличие со стороны Джона благополучно заглушило остатки интуиции и цветочки ее невинные вполне предсказуемо позволили себе разыграться. А он все стоически пережил и только богам ведомо как вообще себя в руках удержал.
— Не зови их, ладно, — вдруг попросил совсем тихо и смиренно и пояснил на ее вопросительно вскинутую бровь, — они же меня вконец замучают и затискают, они у тебя вообще знают, что мужчины — это живые существа? Дени, ну правда, я не железный же! Вот сорвусь и попорчу одну из твоих красавиц и что ты станешь делать?
— Ничего, — честно призналась она. — Можешь хоть всех перепортить — я тебе и слова не скажу, а все проблемы, если таковые возникнут, улажу в лучшем виде. Что ты на меня так смотришь? Мне твое спокойное состояние дороже и важнее чем чьи-то слезы по утраченной невинности, — и немного подумав, вспомнила о важном и добавила, — с Лирой только… — и замолчала, подбирая правильное слово, чтобы обозначить свою позицию как можно более ясно в этом отношении.
— Держать себя в руках? — предположил он за нее.
— Будь понежнее, если не удержишь, — снова удивила она его неожиданным.
— Твоя любимая игрушка, — глаза сразу вспыхнули лукавыми огоньками в темной глубине.
— Фаворитка и подруга, — строго поправила Дени, натягивая на лицо самое невозмутимое выражение.
— Любимица… или любовница? — не сдался он, а улыбка стала такой острой и внезапно соблазнительно-игривой, что Дени поняла — ему эта мысль интересна и вероятно даже нравится, цепляет его чем-то и воображение будоражит. А еще поняла — к Лире он не прикоснется, максимум невинно потискает как игручего котенка и выпустит нетронутой, последнее относилось конечно же исключительно к телесному, а вот юное пылкое сердечко он запросто из этой трепещущей груди вытащить может. И запретить ему это проделать у нее нет никакого права, потому что сама она именно так и поступила. О том, что будет с девушкой, если они вдвоем в нее вцепятся, она не думала — знала, что разорвут.
Лира. Совершенно бесполезное создание, как про нее говорили, не умеющее ничего делать руками, не способное и косу-то ровно заплести. Зато фиалковые глаза в половину лица, роскошные темно-медовые косы до талии, удивительно правильные тонкие черты лица — в ее предках несомненно затесался кто-то из принцев Таргариенов, не пренебрегавших правом первой ночи, которое здесь практиковали до последнего, невзирая на повсеместный запрет этой традиции. До нее доползла парочка сплетен местных, что даже Рейгар кем-то соблазнился по юности и легкомысленной влюбленности, впрочем про ее брата здесь было столько сплетен, что впору писать трактат, тома на три, не меньше и никакой возможности отделить правду от выдумки, с уверенностью можно было утверждать лишь одно — его здесь помнили и относились с какой-то особой теплотой.
Сладкоголосая и вкрадчиво-нежная Лира ухитрялась довольно ловко договариваться с Искоркой и перенаправлять, порой разрушительную, энергию этого ребенка на что-то относительно мирное. С самой Дени в минуты гнева тоже не боялась столкнуться, смело и решительно выступая вперед, можно сказать, что дракону в пасть голову укладывая бесстрашно и безошибочно угадывая когда этот трюк смертельный проделать можно, а когда лучше бы и воздержаться. Ласковый этот певучий морской ветерок в девичьем обличье был на самом деле не так уж и прост, но кто будет рассматривать что-то большее за смазливой мордашкой и юными аппетитными формами? Дени вот рассмотрела, правда и формы и глаза и косы медовые тоже вниманием не обошла и как итог — не утерпела, протянула алчную лапу и цапнула эту восхитительную жемчужину и под самый бок себе ее притянула. Конечно же ничего между ней и цветочно-медовой девой не было, кроме сердечной привязанности, но разрывать невинную эту связь Дени никак не желала, хотя Кинвара, выступавшая в данном случае голосом ее совести, не раз твердила о непоправимых последствиях такого тесного сближения, избежать которых было все менее и менее вероятно. К голосу совести в лице Кинвары присоединялся голос разума уже из собственной головы, говорящий ровно то же самое и даже Герольд, обычно к таким вещам безразличный, обронил как-то вскользь, что наигралась уже и пора бы отпустить и не губить красоту такую, но все было тщетно — каприз ее перевешивал, в результате чего красавица Лира оставалась неизменно при королеве, а негромкие пугливые слушки о них летали как пчелы с цветка на цветок, распыляя смешение правды и выдумки. Теперь вот и Джон рассмотрел все стороны прекрасной девы, интересно, сможет ли устоять? Или тоже подтащит к себе поближе столь соблазнительную добычу и тем самым окончательно погубит? Дени считала оба варианта в равной степени возможными, склоняясь впрочем больше ко второму, потому что вкус у них был удивительно схож — оба они были сущими сороками по своей натуре и стремились схватить все самое яркое и блестящее, особенно это касалось людей и они сами были в случае друг друга неопровержимым доказательством этой своей общей слабости.
Умоляющие темные глаза все еще смотрели на нее просительно и Дени сдалась.
— Хорошо, никого звать не стану, — после ухватила себя за косу и продемонстрировав ее Джону невинно поинтересовалась, — только вот эту мочалку разве что молью не побитую кто будет в порядок приводить?
— Разберемся, — решительно объявили ей, выдохнув облегченно и, как ему казалось наверное, незаметно. — Расплетать я тебя уже научился же, — подмигнул задорно, в момент скидывая с себя немалую долю своей нынешней измученности. Неудивительно на самом деле, им всегда было лучше всего вдвоем и если поглубже к ним обоим в душу пролезть, то будет выявлен неоспоримый факт — им никто больше и не нужен, несмотря на все привязанности, симпатии и влюбленности, разве что драконы…
— Ты ничего мне сказать не хочешь? — не выдержала она наконец, высказывая кипящее в ней все время пока они говорили. — Спросить о чем-то?
— Нет, — коротко и почему-то до ужаса раздражающе.
— И ничего тебя не удивляет? Не пугает? — продолжала она допытываться.
— Нет, — пожал плечами и улыбнулся. — С тобой сделали совсем не то, что со мной в свое время и я знал это с самого начала. Так что меня не пугает и не удивляет уже ничего, может быть позже я задам пару вопросов, а может и нет. Ты здесь, со мной. Все остальное — вторично, а то и вовсе не имеет значения.
Ты удивительный, Джон, самый удивительный мужчина во всех моих жизнях, подумала она, обнимая его и вдруг поняла, что так ее терзавшее оцепенение давно ушло, вся палитра чувств и эмоций вернулась, так же как смех, слезы, улыбки, он словно вплеснул в нее одним своим присутствием искры жизни, которые она несколько подрастеряла.

+2

128

...продолжение главы 14))

Смерть тянулась тонкой багровой лентой — молчаливая и пахнущая горелой влагой, будто мокрые чуть тлеющие дрова в костре. И такая же вымокшая, истрепанная, едва теплящаяся жизнь. Если бы Джон не вел ее за собой, крепко держа за руку, она все равно нашла бы дорогу. Она ее нашла бы даже с завязанными глазами, будучи в придачу лишенной слуха и обоняния. Смерть раскинулась слишком вольготно, присев в ожидании на ступени у входа, расстелила темные юбки по камням, опутала паутинным шелком, накинула дымный плат на все живое. Заждалась. Пора отпускать того, чье время вышло.
Умирал их старый друг мучительно и страшно, весь укутанный в боль. Белая ткань, пропитанная травными настоями, призванными принести хотя бы слабое облегчение, контрастировала с углем и кровью — выжженная плоть, вывороченная, страшная, сочащаяся бледно-желтым и бурым, тошнотворный сладковатый запах горелого мяса и мокнущих ран. Половины привычного и им знакомого лица просто не было, под наложенными бинтами — паленая маска. Свистящее неровное дыхание, едва трепещущий пульс. И полностью осмысленный взгляд единственного уцелевшего глаза. Удивительно как он вообще жил. Даже будучи опоенный опиатами. Даже напичканный асшайскими зельями. Даже с ладонью Искорки неотрывно лежащей на его предплечье, на одном из немногих участков тела, нетронутых огнем.
Все было как и сказал ей Джон. Состояние, в котором пребывал Давос наверное даже Сфинкс не смог бы более точно охарактеризовать — на ее вопрос, жив ли еще их старый друг, Джон ответил, что он не мертв.
— Мама! — тихим эхом прошелестела ее золотая девочка, распахивая неземные глазищи.
— Иди ко мне, — Дени присела, раскрывая объятья и поймала ее, такую маленькую, прижимая к себе крепко.
Сразу раздался сдавленный стон, заклокотал в глотке, выталкиваясь в мир против воли. Боль искала выход. Живое тело отторгало неуместное мужество, прерывая стойкое молчание.
Взгляд ее скользнул по комнате и натолкнулся на Аллераса, замершего недвижимым изваянием возле окна, занавешенного измятым зеленым бархатом и перекатывающего в тонких пальцах флакон-капельку, отливающий перламутром, воск его запечатывающий был черен как деготь, а вокруг горлышка обвилась тонкая алая нить.
Обняв себя за плечи, словно ему зябко и неуютно, в углу сидел Джендри, опустив в пол ничего не выражающие глаза, между его бровей залегла мрачная и так ему не идущая складка. Плохо. Конечно ему сейчас плохо, он был дружен с Давосом до того времени, пока она не встала между ними. Без малейших колебаний, твердо и решительно Джендри выбрал ее и надеялся только, что человек когда-то спасший ему жизнь выберется живым из круговорота событий, который он сам и помог запустить. И вот сейчас этот человек умирал и никто не смог бы ему помочь. Даже Искорка тряхнула кудрями и прошептала:
— Нет. Этого никак нельзя. Здесь уж ничего не поделать, его время вышло.
Взгляд единственного глаза метнулся к Джону, впился в его лицо пронзительно и проникновенно. Тот ответил взглядом спокойным и абсолютно невозмутимым, на лице ни одного мускула не дрогнуло, а Дени отчетливо поняла, что Джон впервые за все дни зашел сюда, да и то лишь потому, что она попросила, не выдерживая постоянного присутствия тени смерти. На нее Давос смотреть избегал, как она заметила, глаз его в панике метался по потолку и по углам комнаты, веко с опаленными ресницами прикрывалось, когда бежать было некуда. Он ее боится, поняла она. Не может сопоставить увиденное им когда-то и увиденное несколько дней назад, никак не складывал его разум одного с другим.
Голос, надтреснутый и скрипучий, надломленный и лишенный привычных мягких интонаций, что были ему присущи ранее, прозвучал в траурной тишине.
— Джон… — позвал Давос тихо и глаз его раскрылся широко, когда над ним склонилось непроницаемое лицо, с легкой, играющей в уголках губ, улыбкой. Сглотнул судорожно, морщась от боли и вытолкнул слова наружу. — Ты совершил ошибку, Джон…
— Я знаю, — негромко отозвался тот, — теперь вот исправляю всеми силами.
— Ты не… не тогда, — на опаленном полулице отразилось испуганное изумление, — сейчас, Джон. Сейчас! — последнее слово вырвалось на волю, словно узник из мрачного подземелья после долгих лет плена. — Твой брат…
— Легкой дороги, — не стал он слушать дальше и вообще больше ничего не сказал, никак не прокомментировал услышанное. Отпрянул от умирающего и прислонился плечом к стене в самой тени и там замер.
Давос начал терять нить реальности, что-то нашептывая, мотая головой из стороны в сторону, насколько это было возможно в его состоянии. Мучительная боль от ожогов снова и снова в него вгрызалась, всаживая в его истерзанную пламенем плоть все новые и новые иглы и крючья, но смерть все никак не наступала.
— Сильное сердце, — ответил Аллерас на вопрос, который их всех сейчас волновал, посмотрел на нее выразительно и остро, в черноте его глаз висел вопрос. Дени покачала головой и отвела глаза.
— Не туда смотришь, мейстер, — оттолкнула от себя принятие решения.
Понятливый умничка Аллерас перевел взгляд на Джона с тем же немым вопросом к нему обращаясь. Несколько тягостных секунд, пока у Джона в голове покачивались весы и он решал на самом деле страшное и наверное только ей и Сфинксу понятное — отпустить легко или обойдется. Поведение двух людей он воспринял как однозначное предательство, после того как она вернулась из-за грани и вернула его из-за Стены и Давос был одним из этих людей.
Джон коротко кивнул, прикрывая глаза. Аллерас прошелся взглядом по всем присутствующим, как бы давая понять, что неплохо бы отсюда им всем убраться прочь. Оно и понятно — никто не хочет, чтобы его созерцали в роли убийцы, пусть даже из соображений милосердия.
Первым вылетел в двери Джендри. Искорка протянула к ней ручки и выпалила испуганно:
— Мама! Забери меня отсюда!
Дени собралась было уже ее подхватить на руки, но была остановлена Аллерасом:
— Ваша милость, прошу меня простить и прошу вас остаться. Вы мне нужны.
Конечно, милый Сфинкс, подумала она, я останусь с тобой, ведь любой груз не так тяжел, когда разделяешь его с кем-то, пусть даже и номинально. Особенно когда речь идет о смерти.
— Я заберу ее, — мгновенно среагировал на все Джон, она и растеряться не успела даже. Позвал Искорку, взял на руки, шепнул что-то в золотистые кудряшки, та доверчиво обвила руками его за шею и затихла.
Дени поймала его взгляд, собираясь сказать, чтобы не беспокоили ее после по возможности, но не успела — опередив ее мысль, Джон приблизился в ней почти вплотную.
— Ни о чем не тревожься, буду нужен — зови. Люблю тебя, — шепнул почти беззвучно, прижался к ее губам на миг коротким поцелуем и тоже исчез за дверью.
Они остались втроем — мейстер, королева и мертвец. Хотя последний все еще дышал, удерживаясь на самой кромке между жизнью и вечно голодной прожорливой пустотой смерти.
— Благодарю, моя королева, что не оставили меня наедине с этим, — голос Аллераса прозвучал ровно и спокойно.
— Брось, за такое не благодарят, мой мудрый Сфинкс, и тебе это известно, — нашла в себе силы на улыбку.
— Приступим, ваша милость, — коротко подвел он итог.
Флакончик, что он перекатывал между пальцев, блеснул, подмигнул и алая нить сдернулась с его узкого горла, срывая черную восковую пробку. Дени медленно повернулась к столу, взялась за витую ручку тяжелого серебряного кувшина и вода полилась в простую глиняную чашу с неровными краями. Флакончик в руках Аллераса дрогнул и капли тягучим перламутром сорвались и упали в прозрачность воды… одна, вторая, третья, четвертая… Аллерас немного помедлил, что-то просчитывая в уме и добавил еще каплю. Пока он аккуратно помещал флакон с ядом в петельку металлического держателя, нарочно для таких вот неустойчивых маленьких флакончиков приспособленного, Дени смотрела на плавающие в воде капли — они не желали растворяться и смешиваться, даже друг от друга держась обособленно. Аллерас стал медленно размешивать содержимое чаши тонкой длинной палочкой из светлого дерева и ядовитые жемчужины поддались наконец, сливаясь с водой, придавая ей нежное мерцание, когда с этим было покончено, деревянная палочка была отправлена в жаровню в самом углу и пламя, пожрав этот кусочек древесины и на секунду окрасившись в синий цвет, злобно пыхнуло, вздыбилось раздраженно и взметнуло высоко свои, ставшие снова рыжими, языки. Гибко и уверенно пальцы Аллераса обняли стенки чаши. Дени сделала шаг к изголовью, ладонь ее аккуратно протиснулась между ложем и пылающим затылком, рука ощутила тяжесть головы, когда чуть приподняла ее. Аллерас приблизился, поднося к обожженным губам неровный край из красноватой глины… умирающий вдруг дернулся и хрипло выдохнул, закашлялся и губы его окрасились кровью, а после задвигались, вышептывая неслышное. Дени склонилась, прислушиваясь и уловила имя.
— Мария, Мария… — звал Давос, говорил с той, кого не было здесь и кого он наверное желал бы видеть перед собой в этот миг. — Ты здесь, Мария, ты дождалась меня, — продолжал звать он и Дени уловив слабый отголосок радости в его голосе, поняла — он видит сейчас ту, что призывает.
— Конечно дождалась, я всегда тебя дожидаюсь, — проговорила она, склоняясь еще ниже к нему, вдыхая страдание и боль, а после и каплю умиротворения поймала. — Выпей, милый супруг, это облегчит твою боль и наутро ты проснешься совершенно здоров.
Твердая рука Аллераса влила глоток смерти в исстрадавшееся тело, потом еще один и еще, пока чаша не опустела.
— Двенадцать ударов сердца, — прошептал он, вливая последний глоток, — считаем.
Не сводя глаз друг с друга они беззвучно проговаривали цифры, когда их губы синхронно шевельнулись, произнося «двенадцать», оба приковались глазами к телу перед собой.
— Мертв, — бесстрастно объявил Сфинкс.
— Идеальный расчет, мейстер Аллерас, — Дени приложила ладонь к груди и склонила голову, отдавая должное его мастерству в искусстве смерти.

Медленно, будто во сне, она шла — шаг за шагом — покидала комнату, по стенам которой сейчас расползался липкий могильный холод. Широкая крытая галерея была светла, косые солнечные лучи прорезали пыльную каменную пустоту, звуки были приятно шуршащими и ласкали слух своей безопасностью. На широком подоконнике одного из высоких стрельчатых окон сидел Джендри, низко опустив голову, сильные руки повисли вдоль тела, словно безвольные плети. Когда она подошла и притянула его к себе, он поддался ей, ее рукам, прижимаясь словно ребенок к матери, уткнулся ей в живот и тонкая ткань ее платья впитала пару скупых слезинок. Он запрокинул голову и перед ней оказалась темная синева глаз и мокрые ресницы.
— Я приходил к тебе, а ты…
— Я спала, я просто очень долго спала, — погладила она его по щеке ласково.
— Твое лицо…
— А что с моим лицом? Оно тебя пугает?
— Вовсе нет, — он покачал головой, — ты всегда прекрасна как весна. — Он помолчал и вдруг признался: — Меня Джон пугает.
— А что с ним? — она сама удивлялась как сохраняет этот легкий тон.
— Он с тобой был, когда я приходил… его лицо, глаза… и то, что он говорил… я не узнаю его, Дени, — отголосок страха мелькнул в его взгляде. — Как будто не он там с тобой был, как будто в него вселилось что-то…
— В него вселился Эйгон Таргариен, — попробовала она перетащить разговор в плоскость шутки.
— Я же серьезно, — обиженно и при том доверчиво очень посмотрел он на нее.
— На него просто много всего свалилось в последние дни, но он уже почти пришел в себя, — успокоила она Джендри и добавила в правду каплю лжи, — это все тот же Джон, которого ты узнал несколько лет назад.
Они помолчали немного. Дени ждала. Джендри закрыл глаза, вдохнул сильно и глубоко, будто перед прыжком в воду и наконец решился. Задал вопрос.
— А там, — чуть качнул головой в ту сторону откуда она пришла, — все?
— Да, — коротко отозвалась она, — лорд Давос Сиворт обрел покой.
Джендри сглотнул, стиснул зубы, зажмурился с силой, а из левого глаза, из-под темных ресниц выползла и покатилась по щеке одинокая слеза. Он снова уткнулся в нее, прижался, будто искал защиты.
— Он спас меня когда-то от смерти, ты же знаешь, — хрипло и тихо заговорил он, — а я вот его не смог… но я пытался! Видят боги и ты знаешь — я пытался изо всех сил!
— Знаю, родной, знаю, — она гладила его поникшие плечи, утешая, стараясь стряхнуть с него пепел страдания. — Ты ни в чем не виноват, но ты говори, а не можешь — молчи. А хочешь — плачь. Со мной можно, ты ведь знаешь. Со мной все можно, я не скажу ни слова осуждения, я всегда пойму, всегда приму и успокою, каждой живой душе дам именно то, что ей требуется…
Голос ее плыл гипнотической дымкой в пространстве, обволакивал мужчину в ее руках и он рукам этим покорялся и в голос ее благодарно заворачивался, позволяя себе быть уязвимым и слабым. Живым.
Дени все гладила и гладила его по плечам, перебирала коротко остриженные темные волосы, нашептывала, напевала, убаюкивала, подцепляя будто крючком где-то внутри него тлеющую багровую ниточку, вытаскивая ее постепенно наружу.
— Вот так, хороший мой, сильный мальчик, отдавай мне эту гадость, эту боль, это чувство вины, я все заберу без остатка, сожгу дотла и будет новый день и будет новое солнце и будет новая война и новые битвы и мы в них обязательно победим…
Он ее и не слышал уже, загнанный в состояние транса, а она все шелестела над ним тихим шепотом, все наглаживала сильное тело и удивлялась тому, каким он стал сейчас слабым и легким. А меж тем какая мощь скрывалась у него внутри, сила, что переплавляла, перекраивала металл, заставляя принимать различные формы, согласно его задумке и воле. Да он голыми руками подковы гнул! Просто так, от неуемной силы и задорного нрава, она своими глазами видела как он этот трюк проделывал! Герольд сдуру попытался повторить, по итогу в припадке чистого упрямства содрал кожу на ладонях до мяса, а больше ничего не добился. После она в течении многих дней повторяла один и тот же ритуал — промывала раны, накладывала тонким слоем заживляющую сероватую мазь, пахнущую болотной тиной и немного мятой, после медитативно медленно бинтовала ему руки, гладила попутно выступающие под кожей вены на запястьях… на следующий день аккуратно разрезала бинты, стирала мягкой тканью остатки мази, что не впитались, снова промывала, снова ныряла керамической лопаточкой в темную банку, подхватывая густую субстанцию, снова кончиками пальцев накладывала ее на раны… те немногие, это действо за ними тогда подсмотревшие, недоумевали и задавались внутри себя вопросом — зачем королева занимается тем, что должен делать мейстер? Герольд таких вопросов не задавал — он знал зачем. Сидел послушно, молчал и следил за ее неспешными движениями, на губах играла легкая улыбка. Моменты, пропитанные нежностью и грустью.
— Ваша милость, довольно, отпускайте, — голос Аллераса.
Дени выскользнула из своих мыслей, встретилась с ним глазами и кивнула. Как только она отпрянула от Джендри, тот сразу встрепенулся, встряхнулся и посмотрел на нее сначала, а после на Сфинкса недоуменно.
— Вы задремали, милорд, — опередил Аллерас предсказуемый вопрос и опустил ресницы, прикрывая ложь, — давайте я провожу вас и дам успокоительное снадобье, вам не помешает. Никому не помешает на самом деле сегодня, — добавил с улыбкой, — вот даже ее милость не отказалась.
— Да, даже я выпила предложенное мейстером средство, — немедля подыграла Дени, — и тебе настоятельно рекомендую, — и посмотрела на Джендри строго и заботливо по плечу погладила, подталкивая незаметно в требуемом направлении.

Дени смотрела вслед двум удаляющимся фигурам и думала, думала, думала… Славный и хороший парень по имени Джендри, синеглазая капелька родной крови, как же удачно она тогда обратила на него свой взор. И как же ему сейчас плохо и противно от самого себя. Несправедливые чувства, но они есть и только времени под силу изгнать их из его души. Он и впрямь пытался перетянуть Давоса, уговаривал, увещевал, приводил бесчисленные аргументы и не отступил даже когда был в сердцах обруган самыми нелестными словами. После пробовал хотя бы в нейтральное состояние перетащить своего друга, звал бросить все и перебраться в Штормовые земли, после предлагал Дорн и даже Эссос в различных вариациях, обещал защиту и спокойную жизнь, но и тут потерпел поражение. И теперь корил себя, взваливая на свое сердце вину за случившееся. Хорошо, что он никогда не узнает главного — именно он стал причиной ее атаки на королевский флот. Нет, конечно Джендри был лишь косвенно причастен и его вины тут не было, он лишь подтолкнул яркое воспоминание, то в свою очередь вызвало в ней всплеск неконтролируемой ярости, после пришла грусть и нерадостные мысли, а вслед за мыслями и единственно возможное для нее решение созрело.
Она брела в темноте, шепталась с тенями, игралась порывами ветра и ни о чем таком не помышляла, когда ноги вынесли ее прямо к кузнице. Крадущийся шаг вдоль стены и взгляд из-за угла. Картина перед ней развернувшаяся сбила моментально дыхание и запустила сердце в бешеном ритме. Он просто работал в одиночестве, как делал это всегда почти. Что-то исправлял или создавал, а она смотрела как зачарованная и не могла отвести глаз. Игра мускулов под кожей, стекающие струйки пота, размеренные движение, наклон головы, прищур глаз, нахмуренные брови, глоток воды, а после громкий удовлетворенный выдох.
По телу пробежала дрожь. Подойти немедленно, подбежать, провести руками по обнаженной спине, почувствовать под пальцами упругую силу, раскаленную мокрую гладкость кожи и сразу ощутить руки на бедрах, сильную хватку, жар, запах пота и железа, вкус соли и живого тела, жидкое пламя, распадающееся на клочки платье и слияние — яркое, поспешное, обезумевшее…
Дени отпрянула от дверного проема, скользнула в тень, притаилась там, прислоняясь пылающей щекой к холодному камню стены. Она к нему не подойдет и не подхватят ее сильные руки под бедра, усаживая прямо на наковальню, потому что ей туда на самом деле не надо и не хочет она ничего подобного пережить с ним. Он лишь образ, всколыхнувший пласт памяти.
Другая кузница предстала сейчас перед ее внутренним взором — больше, темнее, невыносимо жарче, с раззявленной голодной пастью горна в глубине которого пылала огнями сама преисподняя. И другой кузнец стоял перед ее глазами, именно его руки рассыпали сухой золой ее платье и поймали в кольцо объятий, именно в его струящиеся ниже плеч огненные волосы она запускала руки, смотрела в нечеловеческие глаза и целовала его так, как никого никогда не целовала прежде, сливаясь с ним, сплетаясь неистово, соединяясь в жуткой гармонии. Горячий воздух раскачивался и дрожал, переполненный звуками — стоны, вой, рычание, гортанные выдохи, хриплые вскрики, металлический лязг и грохот, стенания ветра, рокот вулкана и высокая однообразная нота, зацикленная и бегущая по кругу, стелившаяся фоном, звуки эти наполняли собой все, пламя вокруг бесилось, металл в тиглях плавился и с громким шипением переливался через края, что-то вспыхивало, сгорало, осыпалось серым пеплом и наконец полыхнуло ослепляюще, засыпав все искрами и раскатив жаркое дрожащее марево по темным жилам переплетенных коридоров и давно уже исчез медноволосый красавец с лавовыми очами и исчезла мраморно-серебристая дева, в его руках сладостно изгибающаяся, а на их месте бились и свивались два столпа пламени, темно-рыжий, отдающий в черноту и раскаленно-белый, способный выжечь смертные глаза своим сиянием, они сплетались, скользили, нежились, ласкались, не сходясь в одно целое и не изменяя первоначального облика…
Как сильно может все перевернуть одно лишь воспоминание о том, что вспоминать нельзя. О том, на что никак нельзя оборачиваться. Она тогда обернулась и рухнула прямо во тьму, а единственный кто мог бы ее удержать — не удержал. Она лишила его такого шанса, вывернув ему душу наизнанку, без всякого сожаления попрыгала на сломанных костях, надавила на кровоточащую рану, протиснула в нее пальцы и разорвала пульсирующую болью плоть, выведя пытку на нестерпимую высоту. Грязный прием. Некрасиво, подло поступила, но иначе бы он ее не отпустил, а ей это было необходимо как воздух. Нельзя посадить на цепь разгоревшееся пламя — только дать ему выход. Поэтому она изодрала Джону всю душу в клочья, вытащив воспоминания о Рейгале. Она знала ведь почему он приходит на ту скалу и смотрит часами на море, всегда так неотрывно, словно силится рассмотреть что-то в толще воды, словно ждет и верит — вот сейчас там в зеленоватой глубине что-то шевельнется, возникнет стремительное движение, а после морские воды всколыхнутся, взорвутся, взрезанные драконьими крыльями и сияя бронзой и зеленью в лучах солнца в небо взмоет его дракон. У нее ни разу не хватило духу к нему подойти в такие часы, потому что ее Дрогон был здесь, кружил в небе, всегда готовый откликнуться на зов, подставить крыло и унести куда только она пожелает. И еще потому что она видела как скорпионий болт пробил чешую и ввинтился в мощное тело, прерывая полет, слышала крик Рейгаля и страшный всплеск воды внизу.
За всеми этими размышлениями она не заметила как уселась на место Джендри, на тот же самый низкий подоконник и сейчас очнулась от своих мыслей, почувствовав что-то теплое у ног, опустила взгляд и обнаружила своего менестреля, что уселся прямо на пол, как кот свернулся и теперь таращил на нее свои лучистые глаза с любопытством и радостью. Рядом прислоненная бережно к стене помещалась его неразлучная лютня — на взгляд человека от музыки далекого совсем простая и неказистая, дешевка одним словом. И не выкупить эту старую, потрепанную жизнью, лютню ни за медь, ни за серебро и золото, ни за редкие драгоценные камни. Разве что кровью и жизнью заплатить за черное потертое дерево и тусклые струны, да и то сомнительная сделка.
— Здравствуй, дружочек, — она потрепала его по взлохмаченным пепельным кудрям.
— Приветствую, ваша милость, — раскатал по лицу широкую улыбку Том и сразу же учтиво поинтересовался, — ничего, что я тут присел? Не мешаюсь?
— И вовсе ты мне не мешаешь, напротив — я рада тебе страшно. Давай уже рассказывай, что тут творилось.
— Да что я рассказать могу? — удивился Том. — Я и про вас-то узнавал все… там послушал, тут подсмотрел. Мне ж никто не докладывает! А я испугался, ваша милость, да. Страшно было, — прошептал так, словно секрет какой ей открывал.
— Отчего же тебе страшно было?
— Так вас принц Эйгон на руках прямо мимо меня пронес. Я все видел, ваша милость, и стрелы эти, что в вас торчали и личико у вас белое-белое было и кровь струйкой изо рта, а ручка как тряпичная повисла… как неживая. Плохо так стало сразу. Зябко, ваша милость.
— А что же после?
— А после стихло все, прямо как зимой в склепе все стало, зато потом как забегали все! Засуетились! Ой, такое творилось! — Том обхватил себя за голову и чуть ей покачал из стороны в строну, пытаясь подчеркнуть этим жестом всю степень истеричного хаоса, что тут приключился. — Госпожа Кинвара ругалась на всех, а в особенности на его высочество, вопила на весь остров страшным голосом, наверное и в Королевской Гавани слышали ее и рубин на шее горел так, что глаза слепило, а мейстер ваш… кто только его Сфинксом прозвал? Какой он Сфинкс? Мантикор зловредный! Думал, головы всем пооткусает, кто не так вздохнул. А его высочество так и вовсе… огнем разве что не плевался! И как не прибил никого насмерть? Прямо вот враз все сбесились! Как покусал их кто! В общем Дрогон из них был самый воспитанный и спокойный, моя королева, и пожалуй единственный в своем уме оставался.
— Не скучали стало быть, — заключила Дени.
— Ой, не то слово, ваша милость! — потряс кудрями Том, соглашаясь и осторожно проговорил: — А у вас теперь золотинка на щечке появилась, — и сложив молитвенно руки протянул, — красиво-о-о… только больно ведь? — брови его изогнулись расстроенно.
— Нет, милый, мне не больно, — с печальной улыбкой ответила она, — уже не больно.
— За что же они вас так, ваша милость? — чуть не плача спросил Том.
— Не любят они меня, Том. Боятся. И ненавидят.
— Вас?! Да как же можно?! Вы же… ваша милость… вы же как солнышко, как же вас можно бояться? — прошептал изумленно, будучи не силах понять как такое вообще возможно.
— Некоторых и солнышко страшит, дружочек, и еще как, — спокойно заметила она.
— Глупые они там все, — вынес вердикт ее менестрель. — Глупые и злые.
— И не говори, — тряхнула она согласно локонами. — Ты мне лучше расскажи, что тут еще веселого творилось?
Том хихикнул и несколько смущенно признался:
— Принц наш Эйгон меня чуть Дрогону не скормил.
— Это как? — округлила глаза Дени, про себя подумав, что либо Джон и правда умом тронулся, либо Том трагедию излишне нагоняет и, склонившись все же к второму варианту, потребовала подробностей.
— Так драконище ваш капризы учинил невозможные, есть отказывался, ревел, крылищами махал, зубами клацал, никого не подпускал к себе, а принц перед мордой его прямо встал и говорил с ним как с человеком, а дракон слушал и вроде даже кивнул пару раз, но тут у меня уверенности нет, может он просто головой мотнул, а я придумал со страху.
— И что же? Уговорил принц дракона? — ответ она заранее уже знала, но в исполнении Тома ей было забавно послушать эту историю.
— Уговорил, ваша милость. Дрогон тушу изжарил до углей и давай рвать ее, а его высочество рядом стоит и по боку его наглаживает, прямо как Барсика какого! Жуткое зрелище!
— А ты там с какой стороны в той истории? — вопросила она строго. — За что тебя на корм дракону чуть не отправили?
— Ну мне же интересно было, я и притаился за камушком, а его высочество меня заметил, за шкирку сцапал и поволок оттуда самым немилосердным образом. Пообещал, что в следующий раз вываляет в дорнийских специях и на ужин Дрогону отдаст. Я ему говорю, что не было такого никогда, чтобы драконов менестрелями кормить, невинные красавицы исключительно подходят для такого случая, так во всех сказках говорится, а он мне — в сказках ерунда, выдумки, а то и вовсе откровенное вранье, прекрасно, мол, драконы закусывают и менестрелями и всеми прочими. Ну ничего в сказках не понимает!
— О, нет! Понимает и побольше многих, — со смехом выдохнула Дени, — притворяется просто, пыль в глаза пускает, это я тебе со всей ответственностью заявляю. Так что ты не тревожься, дружочек, дракону не скормит. А вот насчет Призрака я бы не была так уверена, этот вполне может и слопать.
— Какой еще призрак? — ошарашенно вопросил Том.
— Волк. Большой, белый, красивый… — тут она выдержала звенящую паузу, — очень большой. Лютоволк, думаю тебе приходилось о таких слышать. Очень дружен с его высочеством, но я тебя успокою малость — волчище тот за Стеной живет, так что ты пока не сильно опасайся.
— Сочиняете, ваша милость, — просипел Том неверяще.
— С чего бы мне сочинять? — пожала Дени плечами. — Сама видела, сама гладила. Чудище пушистое. А Эйгон его как болонку ручную тискает, ага, — подмигнула она весело малость побледневшему Тому.
— Да ну вас, ваша милость, — взмахнул руками Том, — нарассказывали страхов и как спать после этого прикажете?
— Спокойно, Том. Спокойно и крепко, наслаждаясь чудесными снами.

Потому что самая опасная и жуткая тварь — это человек, подумала она уже про себя, отпуская менестреля своего на все четыре стороны на сегодня, сама же тихими пустынными переходами из замка незаметно выбралась и столь же незаметно в сад прокралась к любимому кусту персиковых роз, что на радость ей и правда разрастались и обвивали пока еще тонкими юными побегами все вокруг, устремляясь вверх, навстречу весне и лету, тянулись к солнцу, всеми силами спешили жить и дышать, наливались уже бутонами, источая слабый и едва уловимый не аромат даже, а его предтечу, предвестник… ох, как же было хорошо! Казалось ей, когда наконец Дрогон развернул крылья и взмыл в небо, унося ее с Искоркой из Простора, что аромат роз ближайшие пару тысяч лет ничего кроме тошноты у нее вызывать не будет, но вот сидит ведь, вдыхает, вкушает, впитывает каждой клеточкой тела и никак не может насладится вдоволь. Это другие розы, решила она, и пахнут иначе — тоньше, деликатнее, сложнее.
Розы, что цвели в Просторе бесспорно были по-королевски пышны и красивы, а вот аромат имели слишком уж прямолинейный, он прямо в лицо бросался своей вычурностью, на шею вешался, как наглая портовая шлюха. Последнее сравнение принадлежало не ей конечно же, а слетело с кривящихся в усмешке красивых губ Герольда. Столь нелестная характеристика гордости Простора была произнесена, к счастью, в самом узком кругу и признана самой точной из всех возможных.
Упругие зеленые плети свивались в спирали и круги, оплетали кованые ажурные решетки, укутывали пространство в густой сумрак. Тугие бутоны вспыхивали кровавыми росчерками в море буйной зелени. Капли росы дрожали на матовой бархатистой поверхности. И аромат — умопомрачающий и роскошный аромат роз обволакивал, касался лица, гладил по волосам, заливался вместе с воздухом в легкие.
Сквозь розовое благоухание пробивался запах гари, что висел вот уже который день над Хайгарденом, тошнотворный этот запах застывал в воздухе тяжелыми облаками, налипал на все поверхности маслянистой пленкой и нипочем не желал убраться прочь. Впрочем могло быть и хуже, могло вообще остаться лишь пепелище на месте прекрасного замка, но замок стоял, а все разрушения, причиненные огнем, были вполне исправимы.
Рука сама собой потянулась к едва начинающему распускаться тугому бутону, сочная зелень надломилась, хрупнула и уже мертвый, но все еще прекрасный цветок одарил ее щедрым глотком аромата, бывшим предвестником начинающейся молчаливой агонии. Эти чертовы розы ее преследовали, не избавиться от них никак и остается только терпеть. Неприязни эти цветы в ней не вызывали, но слишком уж много их последнее время.
Нежный бутон был безжалостно смят в ладони. Дени рвала и раздергивала лепестки, насильно выталкивая аромат из умирающего цветка и наконец покинула уютную тень беседки, отмечая свой путь алыми росчерками.
Дейнерис старалась ступать как можно бесшумнее, когда брела бесцельно через гулкую пустоту замка, но шаги ее все равно отдавались тихим шорохом. Она шла, будто повинуясь чьему-то призыву, словно кто-то манил ее вглубь коридоров и комнат. Пересекала полосы солнечного света, наполненные клубящимся дымом, перешагивала иногда преграды на пути, один раз увернулась ловко от грохнувшей откуда-то из душной темной высоты обгоревшей потолочной балки. Шлейф платья волочился за ней роскошным сверкающим лазурным хвостом, метя пепел и пыль, пару раз тонкая ткань за что-то зацепилась и была нетерпеливым одергиванием немилосердно разодрана и теперь шлейф волокся за ней извилистыми лоскутами. Дени, как и всегда, даже не заметила, что испортила очередное платье, ее разум был занят совсем другим. Она кружилась под каменными сводами, раскидывая руки, танцевала среди восхитительного разрушения, смеялась почти бесшумно, набрала пригоршню светло-серого пепла, закружилась стремительно и рассыпала пепел по воздуху, окутывая себя серым невесомым кольцом. Руки прижались к черному следу на светлой стене и поскользили, повторяя путь огненной плети, она видела как плеть эта неслась, стремительная и смертоносная, сквозь пространство, как хлестала по всем поверхностям, как обвилась вокруг чьей-то ноги и уволокла вопящего от ужаса человека прямиком в ревущее пламя, скармливая его жизнь огненной стихии… Дени снова и снова переживала моменты смертельной огненной пляски, моменты полета души в бесконечном пространстве, моменты небесной гармонии и блаженного насыщения. Вот так все удивительно просто и жутко одновременно — возвышенное и величественное рука об руку с самым примитивным и приземленным. Потому что все живое хочет жить, а значит — есть. Так почему стихия огня должна быть чем-то исключительным?
Дени распахнула глаза, возвращаясь к реальности. На смену румяным закатным облакам пришла беззвездная шелковая гладкость неба, в траве мерцали светлячки за которыми она следила как кошка за мышами, с той лишь разницей, что ловить их не собиралась. Здесь под розами было безусловно прекрасно, но пора была уходить.

Замок встретил ее гулкой тишиной и тусклым светом факелов на стенах, подобрав юбки, она ускорила шаг, стремясь поскорее до себя добраться, чтобы запереть двери, взмахом руки зажечь свечи и поразмышлять в одиночестве. Все задуманное она проделала быстро и без помех, восседая теперь на широкой своей постели среди множества рассыпанных рисунков, перебирала их торопливо, отыскивая тот единственный, ей сейчас нужный, но именно он-то и не желал нипочем в руки к ней идти, прятался упорно среди других. Она даже засомневалась в какой-то момент, а остался ли он у нее еще? Бумага шуршала под нетерпеливыми пальцами, Дени отбрасывала бесчисленное количество изображений Джона, неизменно обнаженного, в соблазнительных томных позах ей позирующего, рисовать его было легко, рука сама порхала над бумагой, перебрасывая на девственно-чистую поверхность его пугающе-кукольную красоту. Он никогда не мешал, не отвлекал, тем более не изводил ее нытьем и просьбами заканчивать побыстрее, а еще он непринужденно болтал о всяких интересных вещах, так что она и не замечала как время пролетало… может потому и собралась у нее эта толстенькая стопочка его изображений? Надо бы их рассмотреть поподробнее, отобрать парочку самых удачных, остальные — спалить, иначе вернувшаяся Яра точно решит, что она умом тронулась, раз успела целую галерею, исключительно из Джона состоящую, сотворить за столь кроткий срок. Из вороха обнаженных Джонов выпал внезапно рисунок, непонятно как сюда затесавшийся, сделанный ею в Дорне, на коем были изображены совершенно на себя обычных непохожие Яра и Квентин. Вид они имели до смешного тихий и мирный, оба с благочинными умиротворенными улыбками, Квентин мило придерживал леди Грейджой под локоток, сама же Яра была облачена в струящееся легкое платье, шея и запястья ее были обвиты сверкающими камнями, а коротко обрезанные волосы уложены в тугие крупные локоны — руки Дени и сейчас помнили ощущение шелковистой пружинистой тяжести ее волос в тот день. Принять такой несвойственный ей вид дорогую подругу уговорил Квентин, угрохав на это целых два дня и употребив все отпущенное ему богами немалое обаяние. А вот это надо уже от Джона подальше запрятать, подумала она, потому что он не утерпит, язык его непременно хлестнет в самый острый момент и придется ей его в очередной раз спасать — на сей раз от гнева своей любимейшей подруги. От Герольда прятать было уже бессмысленно, он все, что было не надо, увидел, колкую шутку отпустил и сверх того предложил заботливо вот прямо сейчас же за септоном сбегать, раз уж они все тут такие красивые собрались, за что вполне предсказуемо и заслуженно отхватил мощную затрещину от возмущенной Яры и вдогонку предательский и болезненный тычок в бок от лучшего друга Квентина. Рисунок, который сейчас лежал перед ней, был итоговым наброском, черновиком, оригинал же сразу по завершении умыкнули Яра и Квентин, уж как они там его делили Дени не знала, но на всякий случай сообщила о своей готовности нарисовать еще один экземпляр.
По обществу Яры Дени скучала уже почти невыносимо, пару раз всерьез обдумывала идею все бросить и улететь ей навстречу, пусть и не забрать с собой, но хоть покружить в небе и рассмотреть на палубе флагмана железного флота маленькую фигурку подруги, помахать рукой и улететь обратно. В прошлой жизни подобное баловство ей бы и в голову не пришло, в этой же она была убеждена, что только вот ради таких моментов и стоит жить, что именно внезапные порывы и составляют саму суть бытия.
А искомый рисунок меж тем сам выскользнул ей в руки прямо, словно только и ждал момента, когда она забудется, в мыслях утопнет и перестанет искать целенаправленно. Вот тебе еще один урок, огненная девочка, мысленно обратилась она к себе самой, иногда, чтобы получить желаемое надо развернуться и пойти прочь от вожделенного объекта, в крайнем случае просто преисполниться равнодушием — и вот уже оно само срывается с ветки переспелым персиком и в руки тебе падает, ну или по голове бьет, такое тоже порой приключается.
С рисунка на нее смотрело худощавое мужское лицо, обрамленное темными волосами. Красив, но чем-то отталкивает при этом, не манит и не тянет. Не очаровывает. Слишком колючий взгляд и слишком жесткая линия рта. Кажется, что об него порезаться можно, если прикоснешься невзначай. Лицо это она нарисовала наверное с дюжину раз, повторяя снова и снова, копируя изображение немеющими от однообразных движений руками, после они с Кинварой эти рисунки бросали в огонь, всячески уговаривая Владыку Света показать им чуточку побольше, но пламя было безжалостно и ничего показывать не желало, а меж огненными языками будто улыбка сквозила хулиганистая, как бы говоря им, что сами, девочки, все сами, после чего огненные всполохи совсем уж радостно принимались отплясывать. Настроение Рглору они явно поднимали своими попытками влезть в подробности от них утаиваемые. И все было бы ничего, только вот она чуяла всем своим существом — человек этот чертовски важен, на него завязано нечто судьбоносное, нечто страшное и надо его непременно отыскать — и убить. Потому что ничего для нее хорошего не несет этот пронизывающий взгляд, который привиделся ей как-то в пламени и лишил надолго покоя. Она совала это лицо всему своему ближнему окружению, призывая рассмотреть и попытаться опознать, но никто его не знал. Кинвара объявила в какой-то момент паузу потому что, по ее же признанию, проклятый незнакомец уже во снах начал красной жрице являться, но и там ничего интересного, могущего навести на его след, не промелькнуло. Настаивать на продолжении поисков через огонь Дени не стала конечно же и пыталась сама нащупать похитителя своего покоя в реальном мире, не преуспела в том и тоже взяла паузу, которую именно нынешним вечером ей показалось правильным прервать. Она долго рассматривала лицо на бумаге, впечатывала в себя его образ, так, чтобы при встрече узнать сразу же.
— Ты не жилец, слышишь? — сообщила она нарисованному человеку. — Не знаю какая опасность в тебе таится, но она есть, а остальное не имеет значения. Я убью тебя как только увижу. И знаешь что? Не только в опасности от тебя исходящей дело — ты мне не нравишься! И это тоже причина тебя убить.
Проговорив все это, она выхватила из общей горы рисунков один, другие все столкнула с кровати, рассыпая по полу и улеглась спать не снимая платья и поверх пушистого покрывала, нещадно сминая и прижимая к груди изображение Джона — ироничная усмешка, нахальные искры в глазах и прочее прекрасное, подробно ею прорисованное.
— Теперь понятно, зачем ты его все время рисуешь, — издевательски и вместе с тем беззлобно проговорил голос Яры у нее в голове.
— Плывите себе мимо, миледи, — сонно пробормотала Дени, — вашу коллекцию мне нынче пополнить нечем.
***

Дени расправила длинную ленту письма, которое она хранила бережно и не рассталась бы ни за что на свете, погладила плотный пергамент, пробежала глазами по словам, которые и так знала наизусть и принялась старательно сворачивать письмо обратно. Удивительно как некоторые незначительные детали могут обрести значение почти судьбоносное, если немного изменить обстоятельства. Несколько штрихов на рисунке, разворачивающих угол падения света немного иначе и вот уже меняется форма и объем и глаз начинает видеть то, чего не видел ранее. Один облегченный вздох и мысли ее перенеслись на другие, более важные задачи — вот и все, что принесло это письмо по прибытии. Ах, если бы она знала уже на тот момент лично обладателя витиеватого быстрого почерка!
Это было письмо Квентина, отправленное им когда он только-только вернулся в Дорн, в письме этом было заверение в верности и извинения. Извинялся принц Мартелл за невозможность немедленно к ней присоединиться, в Дорне тогда было не просто жарко — так песок плавился и стекленел, там висела тягучая дымка безвластия и грозила, рассеявшись, обернуться самым страшным и беспощадным — дележкой, в процессе которой Дорн бы просто на клочки разодрали. Квентин едва успел, в самый последний момент совершил отчаянный прыжок, извернулся и в полете ухватился за кончик ускользающей нити. Поймал момент и удержал власть. Извивался змеей, льстил, обещал, лгал безбожно и беззастенчиво, натягивая маску невинности и наивности, личину почти что жертвы, используя в хвост и в гриву свое обаяние, преодолеть чары которого было дано немногим. А за его спиной безжалостно резались глотки, срывались капли яда над чашами, свивались и душили смертельные шелковые петли. Все представляющее даже слабую или отдаленную опасность вырезалось, выжигалось, выдиралось с корнем. Принц шел по трупам, наплевав на законы богов и уж тем более на законы людей, его путь на вершину власти в Дорне был вымощен опустевшими флакончиками из-под яда и утыкан окровавленными лезвиями. И вот прошло всего ничего времени — никто и не вспоминал уж те страшные дни, когда смерь подстерегала за каждым углом. Самого Квентина тоже никто в исчадия ада записывать не спешил. Все забывалось, а трагедии потихоньку каменели и превращались в сухие факты истории.
Она всматривалась в мир с вершины великой пирамиды Миэрина, прислушивалась и думала как же ей поступить, в каком направлении двигаться, искала ответы на вопросы, пропуская меж пальцев ткань мироздания. Ответы приплыли из Вестероса на безымянном корабле под черным флагом и капитан корабля этого, вдоволь наплакавшись у ее колен, дал один из самых бесценных советов в ее жизни — призвать в Миэрин принца Квентина Мартелла. Совету этому она последовала незамедлительно и спустя время стоял перед ней вкрадчивый и очаровательный дорнийский принц, сумевший моментально оценить обстановку и выбрать единственный верный вариант разговора с ней — максимально откровенный и доверительный. Понимание между ними вспыхнуло мгновенно, как влюбленность у наивных и юных сердец, отравленных медом баллад и легенд. Да и как было не понять им друг друга, когда оба на своей шкуре знали каково это — быть загнанными в угол? Разница между ними была лишь в том, что в тот отчаянный момент Квентину шепнули вовремя «или ты или тебя», ее же едва с ума не свели, склоняя в сторону ложного милосердия, а главное — ей самой совершенно ненужного. Ну и конечно немалую роль в его победе и ее проигрыше сыграло то, что у Квентина за спиной стоял преданный ему убийца, твердо знающий чего он хочет, а перед ней оказался человек, так же как и она, в ловушку загнанный и в паутине чужих интриг заплутавший.
Она себя ругала первое время и даже проклинала свою глупость, злобным шипением втолковывая своему отражению в зеркале:
— Слепая дура! — пока не задумалась в один грустный момент, а была ли она слепа?
С дурой спорить желания не было, потому что другого наименования у нее для себя относительно того времени не находилось. Была бы не дура — сидела бы на целехоньком троне предков, а пепел врагов разлетался бы по миру. Но в остальном — она ведь все видела, все прекрасно понимала, чувствовала и продолжала радостно переть навстречу своей смерти. Почему? Слишком много лилось в уши убеждений в ее неправоте, в том, что она неправильно все понимает, что не все так страшно и фатально. Не верила, но прислушивалась, почему-то искренне полагая на тот момент, что одинокий голос, отличный от всех прочих может заблуждаться, особенно если все прочие поют слаженным хором на один мотив, пусть даже и отличный от ее собственного. Печать безумия маячила ночным кошмаром, в голове жужжали назойливо слова про отца — предостережения. Для нее было сотворено персональное чудовище, страх перед которым ей навязали и всячески подогревали. Страх этот держали над ней будто сверкающую обещанием грядущей боли плеть над спиной раба и она сжималась в ожидании удара — вопреки кипящей в ней драконьей крови и сути и когда даже стихали их назидательные голоса она продолжала повторять их отравленные слова «я не мой отец, я не мой отец… я не безумна!». После она, глотая слезы и сдерживая рвущийся наружу крик, наступала на горло — себе, ломала хребет — свой. Пыталась не быть драконом, позволив себя убедить в том, что это плохо. А эти лживые твари вокруг нее кивали важно головами, одобряя одну глупость за другой, заметая под ковер редкие крупицы здравого смысла, а то не приведи боги — услышит и задумается. А когда и впрямь задумалась и стала ускользать из цепких алчных рук, когда стала неудобна и неуправляема — убили. И даже тут не смогли поступить вразрез со своей гнилой сущностью и бросить ей вызов открыто. Выпихнули вместо себя навстречу ей того единственного, кто мог подойти достаточно близко и сделать необходимое — не ему, а им. А после и его самого вышвырнули за край мира, не забыв над головой у него топор палача подвесить — на случай если прозреет. Он так и не понял до конца по какому тонкому льду ходил, не осознавая насколько важен. Он ведь только и делал, что от самого себя отказывался. Страшная привычка, на инерции которой и сейчас были бы не прочь сыграть. Но она успела, выхватила своего бесценного мальчика из цепких вороньих лапок и теперь никак не могла наиграться с ним, не могла насмотреться и налюбоваться как он разворачивает крылья, как хлещет неудержимым потоком ужасающая сила из него и как все встает на свои места, принимая изначально задуманную форму. Не забывать, одернула она себя, ни в коем случае не сметь забывать как их стравили, противопоставив друг другу. Джон вот помнил о таких вещах, потому и повторял беспрестанно, что никогда больше — договаривать нужды не было, они оба понимали о чем речь.
Дени горько усмехнулась своим мыслям. Вот так одним коротким росчерком острой стали можно переписать судьбу мира, убить, спасти, переиначить и внести в итоге самое страшное пожалуй из всего вероятного с любым из миров — неучтенный элемент. Неконтролируемый и неуправляемый хаос.
Все эти мысли, бегающие по кругу, давили на нее, изматывали, доводя каждый раз до головной боли, а сейчас еще примешивалось непрестанно зудящее чувство чего-то важного и тревожного, чего-то ей неизвестного, что заставляло ее ходить из угла в угол, как зверь в клетке. Дени тряхнула головой, надеясь вытряхнуть оттуда весь этот спутанный клубок и решила пойти к Искорке, которая наверняка уже давно спала, но это неважно, она просто посидит с ней рядом тихо, посмотрит на нее — это всегда успокаивало и придавало сил идти дальше. Она решительно поднялась из кресла, куда бессильно рухнула несколько мгновений назад, достала кружевную шаль и накинула на плечи. Уже у самых дверей откуда-то из густого полумрака выпорхнула летучая мышь, спикировала ей прямо на руки и цепляясь коготками за кружево на плечо взобралась и под косой запряталась довольно попискивая. В таком сопровождении она и отправилась в путь.

Комнаты Искорки — это пещеры с сокровищами, конечно для знающего толк в истинных сокровищах и как полагается таким местам здесь порой можно было набрести не только на чудеса, но и на опасности. Дени прикрыла за собой дверь и замерла, осматриваясь. Мягкий, тягучий, как сладкая патока, полумрак был сегодня наполнен медом и корицей. Мышь на ее плече чуть шевельнулась, покрепче цепляясь коготками за мирийское кружево и Дени осторожно погладила кончиком пальца шелковистую шерстку. Двери в спальню были распахнуты настежь и с широкой кровати слышалось тихое как ночь дыхание спящей Искорки.
Здесь же золотистые огоньки плясали за окошками светильников, свет отражался от многочисленных стекол, по углам таилась загадочная тьма. В закрытой банке на столе шуршали крыльями мотыльки, кружась бесцельно и обреченно в своей стеклянной тюрьме. Мотыльки предназначались в пищу огромному и ядовитому пауку, что помещался тут же, по соседству в большом и пузатом стеклянном сосуде, среди серых дрожащих паутинных кружев. Паук перебирал сейчас неспешно толстыми мохнатыми лапками по восковому блеску зеленых листьев, устилающих дно его обители, блестящие глаза-бусины, все четыре пары, были прикованы к приговоренным мотылькам, которые пока и не догадывались о своей скорбной участи.
Жестокая моя девочка, подумала Дени с нежностью. Жуткое спокойствие с которым ее золотоволосая малышка относилась порой к живым существам заставляло случайных свидетелей вздрагивать — кого от ужаса, а кого и от омерзения, благо, что на Драконем Камне случайного ничего не водилось, а все нечаянно забежавшее, залетевшее, заплывшее и заползшее выдрорялось ею лично. Сама Дени относилась к жутким трапезам со спокойным безразличием, что было вполне понятно — у нее был Дрогон, на чьем фоне все прочие чудовища выглядели несколько блекло. Аллерас увлеченно рассказывал про яды и прочие прелестные гадости, извлекаемые из тел змей, пауков и всех остальных, Искорка не менее увлеченно слушала, в громадных глазах взрывались маленькие вулканы, поливая мир кипящей лавой и посыпая пепельным снегом. Герольд закатывал глаза, кривил губы и искренне сожалел, что питомцы мелкие и никого из людей им не скормишь, хотя вот некоторые, по его мнению, вполне заслуживали парализацию и последующий медленный переход в состояние всего лишь сосуда для паучьего супчика. Джон и вовсе вместе с Искоркой мог сидеть подолгу, созерцая как кто-то кого-то медленно поглощает и тихонько о чем-то своем с ней перешептываясь, он вообще много с ней возился и умудрился в итоге сделать невозможное — разбаловал ее сильнее чем сама Дени. Квентин же всерьез размышлял какую бы змею ей подарить, а пока ограничился разноцветной сверкающей ящерицей, с роскошным перепончатым капюшоном на загривке, отличающейся крайне вредным нравом. К этой питомице и направилась Дени. Экзотическая красавица восседала величественно в серебряной клетке и высокомерно смотрела на свою позднюю гостью, капюшон на загривке выглядел как пышный воротник бального платья и придавал ящерице еще более царственный вид. Дени просто смотрела и даже попыток не делала просунуть руку между прутьев, имелся уже неприятный крайне опыт. Вредная тварь кусала всех кроме Искорки и даже Квентина, который и притащил ее, цапнула до крови, нимало не смущаясь, за что была обозвана принцем неблагодарной бессовестной скотиной.
Дени посмотрела еще немного в самодовольные глазки рептилии, показала ящерице язык и отвернулась. Тихо прокралась к Искорке, присела на самый краешек в изножье кровати и смотрела неотрывно на спящую девочку, на разметавшиеся по подушкам кудри, на ручку, закинутую за голову, на легкую улыбку, застывшую на губах — становилось спокойнее, тревога не ушла, но отодвинулась, разжала когти, давая вздохнуть полной грудью. Дени решила, что завтра возьмет Искорку и уведет гулять к морю и Аллераса заберет с собой, если не занят будет, а он не будет — уж об этом она позаботится. И плетеную корзинку с выпечкой прихватит обязательно, будет сидеть на берегу, уплетать вишневый пирог, слушать шелест волн, смотреть на свою девочку и беседовать со Сфинксом. Ей необходим этот кусочек мира и покоя, немного обычного и простого, человеческого, потому что выплеснуть кипящее внутри пламя ей пока некуда, а значит надо его приглушить на время, накинуть узду. Да, невозможно, но она всю свою жизнь только тем и занималась, что совершала невозможное. Дени улыбнулась, взглянув на спящую Искорку еще раз, и направилась к выходу, выскользнула в коридор, притворяя бесшумно двери и столкнулась глазами с Джоном.
Обманчиво расслабленный, привалившийся к стене, с мечтательной улыбкой на губах, только вот в глазах тлеет внимательная настороженность. Хищник перед прыжком.
— Ты что здесь делаешь? — хлопать ресницами, изображать невинность, он на трюк это покупается пусть и не всегда, но через раз точно.
— Тебя жду, — ой, как мы улыбаемся очаровательно, умилилась она про себя, на лицедейство перед ней разворачиваемое глядючи.
— А откуда ты знал, что я здесь буду? — продолжила она вкрадчиво мурчать. — Я вот и сама не знала где окажусь…
— Ну так у стражи Драконьего Камня приказ с недавних пор — обо всех твоих перемещениях докладывать мне лично в любое время дня и ночи. Особенно ночи, — очень ласково и очень спокойно проговорил он, а в довершении всей этой возмутительной речи темный глаз его подмигнул ей весело, сверкнув отразившимся в зрачке отблеском огня.
— Что ты сказал?!!! — взвился и рассыпался гулким эхом ее возглас, а вся игривость и спокойствие испарились в мгновение ока, факелы же на стенах разгорелись жарче и пламя их затрепыхалось, забилось, будто порыв ветра по коридору пролетел: — Ты! Ты… ты за мной слежку что ли установил?!!!!! — на плече испуганно запищала и забила крыльями мышь.
— Не пугай зверя, — Джон шагнул к ней, аккуратно отцепил мышь от ее волос и от кружева шали, легко подбросил в воздух, выпуская на волю.
Звереныш взмыл под потолок, сделал полукруг, спланировал мягко вниз, резко и капризно прокричал прямо в лицо им какое-то ругательство на своем мышином языке и унесся прочь. Это словно послужило сигналом для них обоих и дальше уже они не сдерживали себя в громкости.
— Отмени свой приказ дурной!!! — требовала она. — Не смей за мной шпионить! — и ногой притопнула, о чем моментально пожалела — в расшитой атласной туфельке этот жест был умилительно смешон.
— И не подумаю!
— Еще как подумаешь! Вот сию же секунду пойдешь и …
— И ничего! — перебил он ее. — Ничего я отменять не стану, а не уймешься так и вовсе будешь с сопровождением везде ходить.
— Ты не посмеешь… — ошарашенно пролепетала она.
— Еще как посмею! Напомнить тебе чем твоя недавняя прогулка ночная завершилась? — прищурил он глаза нехорошо.
— И что с того?! Может вообще меня взаперти посадишь?! Ну чтоб точно уж ничего не приключилось! — она вся прямо кипела внутри себя, бесилась страшно, ощущая чужую волю, что может потягаться с ней на равных. Она почти забыла это чувство и сейчас ей было хорошо, хоть и злилась отчаянно на него.
— Может и посажу — и непременно за вышивку! — произнесено это было с таким веселым самодовольством, что Дени чудом лишь совладала с порывом приложить его чем потяжелее, да и то скорее по причине отсутствия поблизости подходящего предмета.
— Знаешь что?! — всеми силами она пыталась подавить обиду в голосе. — Я сейчас просто возьму и улечу! Куда глаза глядят! Потому что иначе ты не понимаешь!
— Да ты минуту назад и не знала ни о чем! И не замечала! И дальше бы не замечала, если бы я не сказал!
— Ну и не говорил бы! — совсем уж нелогично заключила она и лишь спустя секунду осознала всю суть ею сказанного.
— Вот уж точно! Надо молчать было, кто только за язык меня потянул, — сразу же согласился с ней Джон, что стало последней каплей и Дени выпалив гневно:
— Иди ты к черту, Джон! — резко развернулась и почти что побежала от него подальше.
Побежала бы, если б не была крепко перехвачена поперек талии и прижата к нему так тесно, что воздух выбило весь из груди. Дернулась пару раз, скорее по инерции, нежели и правда надеясь вырваться, и затихла.
— Дени, — горячая щекотка его дыхания пробежала по шее, моментально раскатываясь томной покалывающей волной по всему телу.
— Пусти меня, — мрачно потребовала она.
— Не могу, — в этот раз голос прозвучал приглушенно, он шептал это ей в волосы. — Ты только что пообещала улететь от меня.
— Ой, тоже проблему нашел, — хихикнула она, откидывая ему на плечо голову, впрочем злиться на него от этого не перестала. — Как улечу — так и обратно вернусь.
— На случай если ты ждешь от меня извинений, говорю тебе сразу и прямо — не жди! Не раскаиваюсь, во всем сейчас прав и менять ничего не стану, — проговорил он с невозможным спокойствием и развернул ее к себе лицом, не выпуская из рук. — Мы все это уже проходили, Дени.
Ну да, он прав — все уже было и сейчас пытается зайти на второй круг. Они уже были рядом, но каждый — в одиночестве. Каждый варился в бурлящем котле своих мыслей, страхов, обид, разочарований и закончили они по итогу не плохо даже, а и вовсе никак. Если они вторично загремят в ту же ловушку — то это будет заслуженно, потому как чего еще заслуживают идиоты, не умеющие выучивать уроков, преподнесенных жизнью?
— Да, все было, — проговорила она, наконец улыбнувшись и можно сказать, что услышала как с его плеч обрушилась и с диком грохотом покатилась куда-то в зияющую пустоту целая лавина, — и повторять мы не станем.
— Больше никогда, — прошептал он, придвигаясь к ней ближе.
Сейчас он ее поцелует, поняла она и поддалась порыву, потянулась первой, прикрывая глаза, уже улавливая его дыхание, вот сейчас они соприкоснутся губами и… протяжный и противный скрип пронзил тишину.
Дверь. Чертова дверь, в которую она недавно бесшумно вошла и через которую так же бесшумно вышла. В широко распахнутом темном проеме — Искорка.
— А нечего было так орать, — пожала плечиками под нежно-розовым кружевом ночной сорочки, — теперь вот разбудили ребенка, — зевнула демонстративно и сонно потерла кулачком правый глаз, в котором не было и малой капли сна. — Ну что вы смотрите? Идемте уже, укладывать меня, сказки там рассказывать, колыбельные петь и прочее, что полагается в таких случаях.
Они с Джоном переглянулись и обреченно пошли вслед за невозмутимым ребенком и за тряпичным зайцем, коего она волокла за собой по полу, держа за длинное бархатное ухо. В подушечках пальцев отчаянно заныло при одном только взгляде на это тряпичное чудище, заяц был их с Ярой совместным творением, шили они его чуть меньше недели, многократно перекраивая и переделывая, извели кучу самых разных тканей, искололи к чертовой матери все пальцы, истрепали себе все нервы и довели себя же до бессонницы, поэтому когда пришили наконец на плюшевую мордочку малахитовые глаза-пуговицы, завершив тем самым свой тяжкий многодневный труд, то не сходя с места принесли клятву на крови из исколотых рук, что никогда больше ни к какому виду рукоделия не прикоснутся даже под угрозой смерти.
Джона сложившаяся ситуация кажется от души веселила, как и все, с Искоркой связанное, впрочем как и саму Дени. Невыносимый ребенок был уложен, накрыт одеялом, любимый заяц был уложен рядом, а они с Джоном поместились с разных сторон от Искорки, полулежа поверх одеяла. В качестве платы за их ночные скандальные вопли была затребована сказка, при том непременно новая. Дени беспомощно развела руками — она все свои истории рассказала уже не по одному разу, а новых не отыскала, таким образом развлекать Искорку она предоставила сегодня Джону, у него даже если ничего нового не было в запасе, то удачно выходило придумывать прямо на ходу, перекручивая известные сказочные сюжеты, выворачивая их наизнанку и подбавляя жутких подробностей. Она так не умела, да и уметь не стремилась — слушать было куда как интересней и она слушала, растворяясь в звуках его голоса, который плыл по комнате туманной мерцающей дымкой и в дымке той вставали и рассыпались очертания происходящего в сказке. Вот девочка перед могилой матери, сжимающая крепко игрушку в руках, не понимающая еще всей сути и силы предмета, попавшего ей в руки. Вот свадебный обряд и чужая женщина на месте матери и взгляд исподлобья — тяжелый, неприязненный и не обещающий ничего хорошего. Вот жизнь, наполненная тоской и обидой, разговоры с неживым и уже взрослая дева, но все такая же одинокая. Вот ночное рукоделие — спицы, булавки и веретено, а после угасание единственной свечи и ложь, имеющая одну лишь цель — вытолкнуть на тропу к погибели. Вот путь через ночной лес, с сердцем от страха замирающим, крики сов, писк мышей и кротов, завывание волка вдалеке, шелест крон деревьев во тьме и странные всадники. Вот жилище ведьмы и костяная ограда вокруг, руки-засовы, челюсти-замки, прожигающие глазницы черепов-светильников…
— Ты чего замолчал? — она с трудом вынырнула из омута сказки и вскинула глаза на Джона, когда тот прервался.
— Она спит уже, — тихим шепотом ответил он.
— И что? — таким же шепотом вопросила она. — Я не сплю. Рассказывай дальше, мне интересно.
— Потом обязательно расскажу — обещаю, а сейчас пойдем, пока снова не разбудили.
И не поспоришь ведь, потому Дени покорно опустила ресницы, соглашаясь, после чего они бесшумно сползли с кровати, каждый со своей стороны и не дыша прокрались к дверям, выпустившим их на свободу без всяких скрипов и прочих звуков. Уже в коридоре выдохнули и переглянувшись еще раз, не сговариваясь за руки взялись и тихими быстрыми шагами устремились прочь, окончательно выдохнув уже только на приличном отдалении от комнат Искорки и наконец позволив себе расхохотаться в голос над всем с ними сейчас произошедшим.
Отсмеявшись, Джон стал серьезен и одновременно нехорошо весел, опасно и ненадежно балансируя между двумя этими состояниями и она опознала с удивлением разгорающееся в нем пламя боевого азарта, словно сейчас в его руках сверкнет отточенная сталь и он вклинится смертоносным вихрем в море людской плоти. Конечно же быть рядом с ним на поле боя ей не доводилось, зато сверху насмотрелась на завораживающий и страшный танец смерти, а перед его началом на такое красивое и такое жуткое лицо и на глаза с плавающими в глубине зрачка алыми искрами — насмотрелась тоже вдоволь. Ах, эти алые точки, светящиеся в глазах таких как они! Появление их означает только одно —жертва совсем близко.
Вот и сейчас они мерцали и звали ее, тянули за собой, зажигая в ней ответное багровое свечение, потому он и всматривается ей в глаза сейчас так внимательно — ищет необходимое. Нашел конечно же, а найдя, принял какое-то решение.
— Пойдем со мной, — позвал он ее.
— Куда? — что-то тлело и зрело в воздухе, в груди же разливалось предвкушение сладкого и страшного.
— Сначала переоденем тебя во что-нибудь поудобнее, а после отправимся устранять причину твоего нынешнего непокоя, думаю уже можно, — загадочно ответил он и сразу отреагировав на ее брови, сведенные вместе недовольно, посвятил в подробности о которых она и так догадывалась в общих чертах, — у нас есть еще уцелевшие с королевского флота. Только это мои игрушки, тебе они без надобности. Ты же мне их оставишь, — и улыбнулся так, словно речь шла о последнем куске любимого пирога на тарелке.
Не спрашивает — утверждает со всей уверенностью. И утверждает без малейшего нажима, легко, лениво даже в чем-то. Распробовал по-настоящему. Оценил и проникся. Власть в самой вкусной и умопомрачающей своей вариации — без последствий и ответственности. И конечно же отдаст она ему этих несчастных, пусть играется, пусть вытаскивает воющих демонов с самого дна, пусть прикрывает глаза в экстазе наслаждения под кровавым дождем.
— Оставлю, — прикрыла она ресницами победный блеск в глазах, — если скажешь то, о чем пока молчишь.
— Ну так я и собираюсь, — продолжил как ни в чем не бывало, — среди них есть один, особенный, экземпляр. Вот он — для тебя.
— Скажи мне, Джон, чего я еще не знаю у себя же дома? Что еще ты за моей спиной делаешь? — эти вопросы надо было задать, в ином случае они бы ее измотали и отравили изнутри. Такое уже было и вновь идти этим путем они не могли.
— Я ничего не делаю у тебя за спиной, — медленно и спокойно проговорил он, вмиг посерьезнев и не отводя глаз, — разве что стараюсь тебя уберечь от излишних беспокойств, насколько это в моих силах. И эту игрушку не отдал сразу лишь потому, что должен был сначала убедиться в твоей готовности к подобным… встречам. Не думаю, что идею под ноги тебе его сразу же бросить можно назвать хорошей, да и от Аллераса до конца дней попреки выслушивать за такой поспешный жест тоже не хочется, если уж совсем честно говорить — тут, я думаю, ты меня понимаешь прекрасно.
— Да, прости, — порывисто обняла она его, — я понимаю. Но мне надо было спросить, вслух проговорить.
— Я знаю. Ты все делаешь правильно, — склонился к ней, целуя. — Однако мы спешим.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-07-06 16:11:55)

+2

129

...окончание главы 14))

Они спускались все ниже и ниже, углубляясь в самое чрево Драконьего Камня. Узкие коридоры петляли, двери грохали, решетки лязгали, факелы на стенах чадили удушающе, заливая пространство зловещим и тусклым рыжим светом. Звуки становились глухими и тяжелыми, воздух сгущался и отдавал холодной влагой.
Наконец пришли. Еще одна дверь распахнулась и пропустила внутрь.
— Не тревожить нас ни под каким предлогом, — голос у Джона, и так обычно довольно низкий, сейчас и вовсе уж драконьим рыком прозвучал.
Дверь затворилась с тихим обреченным скрипом и они остались втроем.
— Думаю, объяснять ничего не нужно, — сказанное им словно в тумане проплыло, а его прикосновение она почти не ощутила, всецело поглощенная разглядыванием человека перед собой.
Довольно ладно скроен, разве что худощав немного и плечи узковаты или кажутся такими из-за неудобного и мучительного полуподвешенного состояния, когда вздернутые вверх руки скованы цепями, уходящими куда-то к тяжелым кольцам на потолке, а ноги свободны и достают до пола, но только лишь совсем чуть-чуть и для этого все время приходится прилагать усилия. Просто подвесить куда как милосерднее, хотя бы надежда обрести зыбкую опору под ногами не мучает и не дразнит, только вот милосердие из того, кто приказ этот, откровенно садистский, отдал, выбили напрочь, когда самого его обесчеловечили и обезличили, так что итог такой вот — закономерен и справедлив.
Человек на цепях еще пытается, скребет подошвами поношенных сапог неровный камень, цепляется, ухватывает зыбкую точку опоры и верит, что продержится так достаточно долго, он еще не выбился из сил, а значит подвесили сюда его не так давно. Это правильно — измученный и теряющий сознание от тягучей боли в рвущихся мышцах, тихо подвывающий от того, что суставы не выдержали тяжести тела, вполне вероятно, что с затуманенным рассудком — такой он ей не нужен. Дени продолжила рассматривать мертвеца перед собой. Самые обычные взлохмаченные русые волосы. Самое обычное лицо, ничем не примечательное и ничем не запоминающееся. Пройдешь мимо такого и в следующий же миг позабудешь, разве что глаза… но глаза надежно скрыты за повязкой. Ну это успеется еще, взглянуть в глаза почти героя. Почти — страшное слово, неприятное, едкое, издевательское.
Ее взгляд скользнул по скованным рукам — интересно он еще что-то ими чувствует? Смогут ли эти пальцы еще раз натянуть тетиву? И самое главное — достанет ли в этом сердце мужества, чтобы повторить содеянное? Проверить это проще простого.
Она приблизилась. Пленник вздрогнул и замер, от него волнами расходился естественный и здоровый страх неизвестности, пожалуй одна из немногих форм страха, которая имеет право на существование, как минимум, потому что этот вид страха тесно сплетен с выживанием. Подбородок чуть вздернулся вверх, челюсти сжались — готов к неизвестности. Смелый мальчик и глупый.
Ее рука метнулась вперед и сорвала повязку.
Увы… глаза у него самые обычные, невнятно серые с зеленцой, моргает ошарашенно от такого внезапного прекращения своей вынужденной слепоты. Ну она не торопит, пусть привыкнет, осмотрится, осознает. Глаза округлились — вот и осознание пожаловало. Рот схватил слишком большой глоток воздуха, немедленно закашлялся, выплевывая сдавленное:
— Ты! Это ты!
— Я, — решила не отрицать очевидного. — Ну давай знакомиться что ли, — просияла она улыбкой, — кто я, ты несомненно знаешь, а вот кто ты? Можешь начать… нет, не с имени, — имя ничего не даст и ни о чем не скажет, а вот… Сколько тебе лет? — впилась она в него глазами.
Ожидаемое молчание в ответ и ослепительно белая волна чистой, ничем не разбавленной ненависти. Прямо таки священным огнем пылает, не удивительно, что попал аж дважды и единственный из трех — смог попасть почти в сердце и даже сам выжить исхитрился. Ах, и тут это омерзительное «почти», прямо преследует словцо это паскудное последние дни.
— Я жду ответа на свой вопрос, — напомнила она дружелюбно.
Конечно же вместо ответа получила все то же презрительное молчание и тень другого страха. Началось. Он пока еще не ощущает этого страха, не понял куда попал и весь до краев напитан иллюзией, а вот она уже почуяла и рассмотрела эту восхитительную отраву, что тонкими росчерками пробирается, вживляется в чужую душу, обещая в скором самом времени целиком ее захватить. Взгляд ее на мгновение оторвался от жертвы и метнулся чуть в сторону — он чувствовал ровно то, что и она! Стоял, вперив свои адские глазищи, которые как сама тьма сейчас, в лицо обреченной жертвы, которую ранее сам же и приволок сюда, чтобы позже отдать ей на потеху… быстро выучился.
— Итак, я все еще жду, — снова проговорила она, — отвечай уже своей королеве, мальчик.
Глаза напротив распахнулись изумленно и кажется даже оскорбленно, словно она ему пощечину прилюдно отвесила — вот и нащупалось слабое место.
— Ты мне не королева! — выплюнул с клокочущей ненавистью, впервые подавая голос, а дальше слова полились сплошным потоком, давно и с превеликим усилием сдерживаемым.- Не королева никому! Тварь! Мерзость! Ненавижу! Исчезни! Сдохни! Не королева! Не королева! Не королева! Не королева!!! — крик взлетел высоко под сводчатый потолок, истошно прозвенел, отражаясь от грубого камня и резко оборвался, захлебнувшись.
Губы Джона чуть виновато вздрагивают, а темный глаз подмигивает ей беззаботно, когда он мягким мурчанием шепчет:
— Извини, не сдержался.
Под звуки булькающие, хлюпающие и шипящие на пол летят кровавые сгустки от которых откашливается их гость. Ему временно нет до них никакого дела, все его существование сейчас заполнено болью, через пылающее марево которой его безжалостно протащила тяжелая рука Джона и вот уже та же рука сдавила горло — несильно, скорее внимание привлекает, давая вместе с тем понять, что передышка окончена.
По тонким темным чешуйкам короткого наруча ползет неспешная струйка крови, когда Джон сжимает в руках лицо, заставляя смотреть себе в глаза, гость их впрочем не сопротивляется и бесстрашно смотрит Джону прямо в лицо.
— Попробуем еще раз, — спокойно и даже с мягкой доброжелательной улыбкой предлагает Джон. — Ее милость задала простой вопрос — сколько тебе лет?
— Девятнадцать, — на сей раз сговорчиво хрипит пленник.
— На момент штурма столицы было… — Джон на секунду хмурит ровные брови, — пятнадцать? Или уже шестнадцать исполнилось? Идеально! Самый дурной возраст! Отменная память и отсутствие мозгов прилагаются по умолчанию, — интерес его к пленнику исчез в момент и тот вскрикнул помимо воли, когда его оттолкнули будто ненужную тряпичную куклу под звон цепей.
Дени не смотрела на этого мальчишку, ее интересовал Джон и мысль что пульсировала лихорадочно в нем сейчас — еще немного и он все поймет и сам распутает весь клубок ловушки. Должен понять. Вот сейчас — последняя тень сомнения в глазах, последние точки сведены в единую линию и картинка сложилась. Он все понял. Прикрыл глаза и тихо засмеялся, уходя в тень, отдавая ей игрушку.
На нее смотрели расширенными зрачками. В груди тлела и разгоралась искра паники и отвращения — гость их начинал понемногу осознавать куда его забросила жестокая рука судьбы. Ненависть полыхала белым цветком, казалось помести его посреди самой темной ночи и он сможет заменить собой солнце. Никакой мести, ни малейшего желания причинить боль, стать причиной страдания — лишь надежда, острая будто клинок. И ничего для себя самого, полное самоотречение и готовность умереть во имя недопущения повтора. Сильно и страшно, неудержимо и нечего такому противопоставить, но что-то ведь его подкосило? Тонкая нота тлена в самой глубине души, что смогла выплеснуть на поверхность, просочиться отголоском лишь, но свое извечное предназначение все же исполнить — подточить душу, исказить изначальную чистоту, украсть нетронутость и непорочность. Страх? Секундное желание мести? Может быть нота ликования в душе? Гордость, что сумел совершить невозможное, перетекшая плавно в гордыню? Крохотное удовлетворение, вызванное мелькнувшим в памяти образом? Информация эта была ей без надобности, но она хотела знать, потому, не щадя совершенно, уперлась глазами в глаза, пробивая брешь в естественной защите, разрывая безжалостно, ибо беречь тут было нечего и бессмысленно — на ту короткую вечность, к которой она его уже приговорила, вполне достаточно, о большем же и речи не шло.
— Застежка на моем камзоле — вот причина твоей неудачи, — заговорила она, — так сказал мой мейстер. Думаю, он и сам в подобную вероятность не верит, а уж мы-то с тобой и подавно знаем, что кусок посеребренного металла к произошедшему не имеет никакого касательства, не так ли? — подмигнула заговорщически и предложила от души: — Только ты не говори никому, пусть это будет нашей маленькой тайной, хорошо? Я тоже никому — клянусь! — заверила пылко. — А теперь я посмотрю, что у тебя внутри, — губы исказила ласковая улыбка, — ты же не против, да? — глаза прищурились и она погрузилась вся в поток, что хлынул на нее из свежих порезов и пробоин в чужой душе. Отвратная необходимость. Мерзость. Никто и никогда не любил и не желал такое делать, всячески избегая, но порой прибегать к подобному приходилось.
Назвать увиденное телами — погрешить против истины, скорее скелеты, кости с ошметками обугленного мяса, а больше ничего и не осталось — всего лишь один скользящий залп драконьего пламени. Отчаянные крики и ругань до этого — она хотела бежать, она не верила никому, не верила, что кто-то их защитит, не верила в королей и уж тем более в королев, но ее не послушали и вот та, что когда-то ему колыбельные пела перед сном, обратилась в безликие паленые останки — вместе с младенцем на руках. Но дело не в ней, не в матери, не она стала червоточиной в отчаянно белой душе. И даже не новорожденный братик. Дени искала дальше и нащупала одного из городских стражников, тело, присыпанное пеплом, располосованное причудливыми изгибами — дотракийский аракх, тут никаких сомнений. Только вот снова мимо — отец лишь слепящего света добавлял, возвышал своей смертью мотив этих выстрелов. Она искала дальше, продираясь еще глубже, не обращая внимания на то как бьется и воет жертва в ее руках — она его в самом прямом смысле на куски разгрызет, если потребуется, но до истины долезет. Она все перебирала и перебирала, отбрасывая прочь ненужное ей, порой грубо разрывая, обрезая связи с чем-то несомненно важным ему и наконец нашла — грязным серо-красным, размытым пятном тлело жуткое страдание, перешагнуть которое не получилось — высоко задранные юбки, широко раскинутые в стороны ноги, окровавленные бедра, истошный крик, мольбы, слезы, отчаянные и совершенно бесполезные попытки отбиваться и как результат разбитое лицо, а по завершении всего — бесхитростно перерезанная глотка. И даже юбки не потрудились опустить, это его почему-то и добило, стало окончательным толчком в спину от которого повалился на усыпанный пеплом пол и выл в голос — то ли в молитве, то ли в проклятии. Неужто это было так трудно? Всего лишь одно непринужденно движение руки — но и его пожалели, не сочти нужным, не подумали должно быть даже. Да и зачем? У мертвых ведь нет стыда. Зато у живых есть сердце, которое любит. Вот уж действительно любовь — великая сила. И великая слабость.
Она обернулась к Джону, который терпеливой тенью просто ждал пока она отыщет и рассмотрит то, что он и так понял прекрасно, пусть и без всех этих подробностей, что она выдрала из чужой души.
— Вот так оно и происходит, ты весь укутанный в свет идешь творить нечто геройское, а по итогу остаешься один на один с результатом своей непростительной наивности, не так ли? — Джон выступил из тени. — Ну и зачем? Мертвых не вернуть, а короля, что тебя на убой отправил, с тобой здесь нет. Или есть? — вскинул голову, куда-то во тьму всматриваясь, прокричал громко, разгоняя тягучее эхо: — Ты здесь, брат? Отзовись! В ком ты засел? Я же все равно отыщу тебя… — полился дальше мерным тихим речитативом, будто заклинание читал, — выходи, покажись мне, взмахни крылышком, стукни по камню, звякни цепью, прикоснись, прошепчи, посмотри, подумай, дай мне зацепку, я же все равно найду и выволоку тебя на свет…
Замолчал. Несколько стремительных шагов и ничего не понимающая жертва заколотилась в его руках, пытаясь тщетно как-то избегнуть соприкосновения, которое неумолимо нахлынуло, руки сцапали резко, сдавили больно, намертво фиксируя лицо у себя в ладонях, а губы прижались к губам в жестком неподвижном поцелуе. Время остановилось, тишину нарушали только отчаянный звон цепей и возмущенное мычание пленника, вовлеченного против воли в мучительный поцелуй.
Отпустил наконец, криво изогнул губы в пародии на улыбку. Рука немедленно зажала рот, готовый исторгнуть крик и целую лавину дурных слов. Внимательный взгляд глаза в глаза заткнул пленника окончательно, без всяких слов напоминая, что насильно взятый поцелуй — пожалуй самое прекрасное, что с ним здесь произошло — в сравнении с предстоящим.
— Сказал же — найду. Я все-таки у себя дома, не стоит о таких вещах забывать, — подмигнул, сплюнул сочно чужой кровью, оставляя на грязно-сером полу яркий алый росчерк, утер рот тыльной стороной ладони.
Дени мысленно поаплодировала ему — и себе. Происходящее сейчас перед ней лишний раз подтвердило полнейшую ее правоту абсолютно во всем, что касалось Джона. Вслух она, разумеется, этого говорить не стала.
— Я не скажу, что это неожиданно, но… — Дени только головой покачала. — я ведь четко проговорила тогда — никаких посторонних глаз не потерплю, но видать желание посмотреть, что там у соседей перевешивает все. Вот она, движущая сила мира и имя ей любопытство!
— Я бы с тобой поспорил о силах, что движут мир и главное о том куда они его, бедолагу, толкают так упорно, но не сейчас, — немедленно отозвался Джон.
— Да, не сейчас, — согласилась с ним она. — Ты все увидел? Я могу начинать?
— Дай мне минуту еще, — попросил он, получил утвердительный кивок и снова подошел к лучнику, чье имя они так и не спросили — потому что ему подобные должны и обязаны уходить безымянными. Иначе забвение не выковать.
— Почему? — внезапно сорвался вопрос с разбитых окровавленных губ и взгляд, полный странной, почти детской, обиды устремился к Джону. — Зачем ты с ней здесь? Ведь это ты убил демона в прошлый раз…
Дени про себя только вздохнула скорбно. Теперь она еще и демон, а недавно просто была спятившей королевой пепла и пришлой завоевательницей. До чего же еще докатится желание упрятать правду подалее? Какими еще слоями нелепой лжи укутают истину?
— Нет, мальчик, это тебя обманул кто-то, — произнес Джон спокойно и даже ласково, — я никогда не убивал мою королеву и возлюбленную. Это дело рук какого-то безымянного бастрада с Севера и он давно мертв. А мы здесь и ты с нами. А вот король твой сбежит как только начнется самое интересное… впрочем ты не понимаешь о чем я. Зато понимаешь другое — сейчас будет больно и страшно. Долго будет. Он тоже это понимает, так ведь братец? — впился взглядом в застывшее лицо, в тень за чужими глазами — холодную и враждебную. — Запомни, брат, за каплю крови — сотня жизней. Для начала.
Что там пытался лепетать этот мальчишка-лучник уже пролетело вскользь и не было услышано, а еще один хлесткий удар закрыл ему рот.
Их с Джоном взгляды пересеклись. Уголок рта его пополз вверх.
— Мне даже сейчас с тобой бесконечно хорошо… пожалуй, что сейчас даже особенно хорошо, — получила она внезапное признание, отвечать ничего не стала, лишь улыбнулась в ответ и мягко обняла пленника со спины, прижимая ладони к его груди тесно и плотно, тот весь вспыхнул, задохнулся, захлебнулся и задергался, силясь выскочить из ее рук, не понимал еще…
Закрыть глаза и поднять плавающее в крови и никогда недремлющее пламя, вывести в мир, почувствовать как с приятной щекоткой и приветственным потрескиванием по рукам пронесутся первые искры и выплеснуть наконец жар на поверхность.
Крик нарастал, взлетал к небесам, затихал, перетекая в надрывный стон, тот оборачивался рыдающим подвыванием. Кровь ползла медленными струйками, кожа обвисала тонкими палеными лентами, густой запах гари пропитывал собой все, в него вплетались ноты металлического запаха крови. Самыми кончиками пальцев она скользила по открытому телу, едва прикасаясь, расчерчивая линии, выжигая на живом, искажая изначально данный облик до состояния узнаваемого кошмара — она всегда хорошо рисовала, хоть никогда и не училась этому.
Джон повел плечами, потянулся лениво, стянул волосы в тугой узел на затылке, сверкнул рубином в изголовье острой шпильки, закрепляя. Откуда-то с себя сдернул очередное лезвие — короткое и тонкое. Он сейчас большую часть времени так — весь напичкан чем-то острым и она даже знала от кого привычку эту он подхватил, они вообще друг у друга всего плохого понабрались за тот короткий промежуток времени, что провели рядом.
Сталь впилась в плоть, вытаскивая вопль хриплый и измученный, провернулась, отрезвляя этой новой болью, не позволяя укатится за грань сознания, потому что так просто таких как этот мальчик не отпускают, их через все круги преисподней протаскивают, не позволяя и секунды милосердного забытья — не заслужили. Герои должны не только героически жить, но и стоически подыхать в муках, иначе какие же они герои? А некоторым чародеям коронованным — сомнительная наука будет, не ума так хоть страха прибавит.
Как зачарованная смотрела она на руки Джона, как его пальцы погрузились в разодранную плоть, выпачкались в крови и двумя, указательным и средним, он провел две короткие косые черты по ее скуле, закрывая золотой росчерк. А ведь он клялся всеми богами, что вместе с ней больше в таком не участвует, что не подпустит ее и близко, что все сам, ежели вдруг надобность возникнет и вот сам ее сюда привел, сам отдал пленника ей на расправу, сам стоит тут и вполне добровольно играется с чужой смертью. Дени протянула руку, прикасаясь в разорванной ране, не обращая внимания на уже близкое к безумию подвывание на одной низкой ноте, и пара кровавых полос вспыхнула на скуле у Джона… он шагнул к ней, поймал за запястье, погружая снова ее руку в кровь, страдающий вскрик взлетел и угас, протягиваясь тонкой дымкой хрипящего звериного стона над самым полом, а Джон провел ее пальцами по своему лицу — от самого лба и вниз, расчерчивая себя кровью и скользя языком по ее ладони… эта ночь обещала стать очень долгой.
***

Приглушенный траурный лязг дверных петель отрезал от мира и спрятал от посторонних глаз тайну. Там внутри стелились тонкие дымные побеги и таяли в холодном воздухе, там стоял сочный запах горячего металла, соли и пламени, там догорал сиротливый факел на стене, погружая в непроглядный густой мрак зрелище омерзительное и завораживающее. Здесь же стояла мягкая прохладная тишина, воздух втекал в легкие рваными глотками, древние камни были безучастны и безмолвны, трепыхались слабенькие отблески пламени, в плавной аритмии вечного движения танцевали медленно рассеянные тени по стенкам. Сюда они и выкатились сытыми темными тварями, в узкий коридор, к стенам которого прислонились спинами, замерев напротив друг друга. Эмоции перехлестывали через край, чувства обострились, мир сделался тонок и прозрачен, а некая граница сломана, без какой-либо надежды на восстановление. Еще один шаг — сделан, еще одна преграда на пути — сметена.
Взгляды скрестились и так замерли. Дыхание вырывалось тяжелыми хрипами. Разделяющее их узкое пространство — всего два шага. Джон шагнул первым и она уже не сдерживаясь просто прыгнула на него, вцепляясь в плечи, обхватывая ногами за талию и тут же была им подхвачена, а спину обожгло короткой болью, когда он вжал ее в стену несколько неосторожно, ища точку опоры. Они целовались как безумные, словно боялись куда-то не успеть, сталкиваясь зубами, кусаясь и сплетая языки, громкое дыхание, стоны, нетерпеливое рычание — все смешалось и ползло по мрачным темным коридорам, разгоняя все живое на пути, будто некий отравляющий туман. Хорошо, что никто не видит их сейчас и не слышит, не для чужих глаз эти страшные поцелуи, не для случайных ушей эти жуткие звуки, из них хлещущие мощным потоком, никто не должен видеть как они вдыхают запах гари и паленого мяса, как пьют этот запах и никак напиться им не могут, как языки скользят медленно по коже, вылизывая с нее кровь, сажу и смерть.
Надо было остаться в платье, мелькнула в голове мысль под безуспешные их попытки выпутаться из одежды, не разрывая объятий и не меняя позы. У Джона видимо и случайных мыслей не мелькало, а его адские глазищи плавили ее и возносили куда-то за пределы мира, когда она улавливала их темное свечение сквозь полуприкрытые веки. Изнутри прорывалась неконтролируемая дрожь, вся она мучительно пылала и хотела сейчас только одного — ощутить его внутри, соединиться наконец окончательно и не разрывать больше никогда эту связь. Дать выход этому пламени было необходимо, выпустить его, иначе ее просто на клочки разорвет, раздерет всю, взорвет изнутри, словно сбесившийся вулкан. Воздуха катастрофически не хватало, все заволакивало жаром и тьмой, остатки разума помахали ручкой на прощание и скрылись в неизвестном направлении, оставляя их наедине с одним лишь желанием, которое их подчинило полностью и они делали то, что делать им было нельзя. Но сейчас это уже не имело значения. Она хотела ему сказать, чтобы выпустил на секунду, поставил на пол, чтобы уже самой развернуться послушно к стенке, упереться руками в камень и чтобы он уже взял ее, оказался внутри, заполняя ее снова и снова, закручивая время в бесконечную спираль дикого огненного ритма… и сказать ничего не успела. Все тело выломало, выгнуло, натянуло тугой струной и прошило острой болью и жгучим огненным наслаждением. Голос ее разнесся по всему пространству, разлился стремительной волной, выстанывая, выкрикивая, выплескивая в мир лишь слабый отголосок божественного чувства, переживаемого ей сейчас. И видимо накрыло ее этим безумием не одну — Джон стиснул ее так, что наверное чудом не переломал ребра и его голос низким тягучим стоном полетел вслед за ее, догоняя и сплетаясь уже далеким эхом.
Она резко и вместе с тем мягко как-то внезапно рухнула вниз, не сразу сообразив, что это Джон не удержался и сполз на колени, не выпуская ее при том из рук.
Легкая, чуть покалывающая приятно будоражащими иголочками, эйфория накрыла с головой, утопать в ее невесомом туманном безвременье было чудесно, хотелось, чтобы это состояние никогда не прекращалось, хотелось поймать его и остановить, усыпить само время, но время никому подвластно не было и постепенно окружающая реальность начала проступать, вырисовывая контуры и наполняя их объемом и жизнью.
Успокоить дыхание было непросто, да она и не стремилась это сделать, вдыхала рваными глотками воздух, откинув голову чуть назад и полностью расслабившись, глаза пока предпочитала не открывать и просто слушала такое же сбитое дыхание рядом, ощущала горячее тело и даже расфокусированный взгляд из-под ресниц улавливала.
— Кажется… наши отношения только что… вышли на новый… уровень, — хрипло, с большими паузами, с трудом справляясь с собственным голосом, проговорил Джон. — И я не готов пока это обсуждать, — последние слова сказал на одном дыхании и сразу шумно втянул в себя воздух.
— Хватит уже врать! — так же одним выдохом выплеснула она и переведя дух, уже медленнее проговорила: — Ты готов давно и ко всему абсолютно, просто не хочешь.
— Да, я просто не хочу, — справился наконец Джон с голосом и тот перестал скакать и вибрировать. — И если это безумие, то возвращать разум я не желаю, — он притянул ее совсем-совсем близко и стал расцеловывать короткими поцелуями, нежными и невыносимо чувственными, скользя ими по ее лицу, по шее, по рукам, везде где мог дотянуться и где была открытая обнаженная кожа.
Оттенок чего-то запретного висел над всем с ними здесь случившимся, перемешивая самым удивительным образом земное и небесное, спутывая непорочность и соблазн, окутывая их непременной чуть досадливой дымкой робкого стыда.
— Джон, — позвала она негромко.
— Тихо, — попросил он, — не порть момент. И так скоро само все рассыпется.
— Джон, это что-то очень нездоровое сейчас было, ты понимаешь? — проигнорировала она его просьбу.
— Знаю, — оторвался он от нее наконец, обрывая цепочку поцелуев, — и меня это нисколько не тревожит. Хотя конечно это… — он замолчал, потому что Дени наконец открыла глаза и сразу столкнулась с его взглядом, так они смотрели не мигая несколько секунд, после чего разразились громким смехом, а щеки сразу вспыхнули предсказуемо.
— Нет, нет и нет, — решительно тряхнул он волосами, слипшимися от крови, — мы не станем про это говорить! Это… это… у меня слов просто нет!
— Ох, Джон, у меня тоже, — она спрятала лицо у него на плече, так было спокойнее, — и я пожалуй тоже не хочу про это говорить. Может быть позже. Или никогда. И мне было прекрасно, хоть и странно. И еще нам срочно нужно в ванную, потому что я отказываюсь существовать в таком виде, — выпалив весь этот спутанный поток фраз, она замолчала.
— Да, было странно и одновременно хорошо. Но повторять мы не станем. Наверное. Тихо. Ты этого не слышала, а я не говорил. Нам и правда надо себя в порядок привести, — получила она ровно такой же нестройный ряд высказываний, произнесенный над ухом у нее прерывистым шепотом.
Расцепить объятия, подняться, с приглушенными стонами и раздраженным шипением, потому что подгибающиеся дрожащие колени никак не были ожидаемы, отдышаться, отсмеяться пару раз в процессе и наконец уже пойти отсюда прочь. Говорить не хотелось ничего совсем и Дени просто молча передвигала ноги, мерно цокая низкими окованными каблучками своих сапог. Джон постепенно приобретший свое обычное обманчивое спокойствие и легкую плавность движений, шел рядом, чуть приобнимая ее на ходу за талию, выдав перед этим откровение о том, что всю сознательную жизнь неровно дышал в сторону одежды из кожи, а теперь вот и вовсе возлюбил всем сердцем. И теперь они шли сопровождаемые своим же истерическим смехом, пока не вышли на поверхность к помещениям где располагались обычно стражники и где неизменно восседал и бесконечно с кем-то играл в кости Зоркий Дейв, смотритель местных подземелий.
Прозвище Зоркий когда-то прилипло к нему в качестве издевки над утраченным некогда глазом, только вот и одним глазом Дейв видел больше чем некоторые двумя и был достаточно умен, чтоб уцепиться за теплое тихое местечко, пересидеть темные времена, а теперь вот прижился и оказался внезапно очень на своем месте, потому как был невозмутим и любую самую несусветную дикость здесь творящуюся воспринимал как нечто обыденное, ничему не удивлялся, вопросов не задавал, языком не болтал, из всех пороков имел разве что безобидное пристрастие к игре в кости, никогда впрочем не проигрываясь в пух и прах. Еще имел нешуточное увлечение по части изготовления всяческого крепкого пойла, рецептов которого, как болтали, было у него великое множество, среди которых особое место занимал некий напиток, обладающий, опять же по слухам, свойством вызывать видения. Глотнуть хоть раз изумрудно-зеленую жидкость с сухим травным запахом Дени так и не решилась ни разу, в отличие от Джона, который из чистого любопытства приложился к таинственному напитку и начисто развеял все слухи о возможных видениях. С другой стороны Аллерас, приложившийся до тех же бутылок «исключительно научного интереса ради», утверждал, что видения были, а именно мелкие крылатые девы летали, звенели противными голосами, вереща на все лады, а после выплясывали в винных бокалах и напоследок украли у него все перья для писем. Когда же Дени подступила к Дейву с вопросами, то получила лишь хитрую довольную улыбку и признание, что творение свое он сам не пьет почти, а когда такое приключается, то делает это в дозах столь малых, что о каких-то дополнительных эффектах, кроме легкого расслабленного безразличия к миру со всеми его несовершенствами и говорить не приходится. В итоге она ушла к себе, прижимая к груди гладкую округлую бутыль, запечатанную воском, в которой плескало и таинственно мерцало то самое полынное зелье, бутыль та была помещена в дальний угол стеклянного шкафа в ее комнатах и она изредка бросала на нее взгляд и подумывала, а не отправить ли ее в дар своему бывшему деснице, чтобы тот, вылакав содержимое, гонялся по всему Красному замку за полуголыми крылатыми девицами, вгоняя в шок и панику всех прочих и особенно короля.
Какого-то видимого эффекта на Дейва их жуткий вид не произвел, тот лишь вскочил со своего скрипучего кресла, побросав какие-то бумаги, над которыми терпеливо восседал ранее, отвесил им почтительный поклон, а придремавшему прямо за столом стражнику пробуждающий подзатыльник уже было вознамерился выписать, но рука его занеслась и замерла, не долетев всего немного до головы спящего — это Джон его остановил коротким жестом.
— Не было нас тут, — пояснил Джон свое решение шепотом.
— Не было вообще никого! — тихо и понятливо подтвердил Дейв. — Ни одной живой души за всю ночь мимо не проскакивало.
Внимательный его светло-карий глаз пробежался по ним, оценивая. Темная, с проседью, бровь чуть выгнулась, но смотритель темниц конечно же промолчал, поняв все и без дурацких непозволительных вопросов, оно и немудрено — вид их сам за себя обо всем рассказывал со всеми красочными подробностями тому, кто не лишен зрения и хоть какого-то ума. И если зрением Дейв был обделен ровно вполовину, то умом напротив наделен весьма щедро.
— Мы там беспорядок оставили… — начал Джон вкрадчиво и сам же себя оборвал весьма красноречиво.
— Приберем, — моментально отозвался смотритель.
— Подарки для коронованных особ должны выглядеть пристойно, не так ли Дейв? — поинтересовался Джон с легкой улыбкой.
— Займусь лично, — на лету поймал тот все сказанное и все между слов упрятанное.
— Ты снова собрался это сделать? Зачем? — вопрос слетел с ее губ как только они покинули отвешивающего очередной поклон Дейва.
— Решения принимать, от которых плохо всем, кроме него, научился ведь, пусть и на последствия смотреть научится, особенно на такие вот… неаппетитные, — по губам его проскользнула дерганая кривая улыбка. — А то мы с тобой как обычно по уши в грязи ползаем и мертвечиной от нас разит за версту, а он сидит весь светел и благообразен под чардревом и снова ни в чем не виноват. Сколько можно?!
Он говорил сейчас абсолютную правду. Правда эта была крайне непривлекательна, но эта правда была о них и приходилось ее принимать. Джон вот принимал — легко и спокойно, хоть тоже восторга не испытывал, значит и она сможет. В груди вспыхнуло что-то, зазвенело тоненько, кольнуло больно и в один миг стало пусто и так тоскливо, что в пору пойти в петлю влезть, только вот ведь не поможет ничем, потому что ничего не вернуть, не изменить и не исправить.
***

Вода струилась неспешно по темным волосам, снова и снова прополаскивая их непослушную густоту, руки ее перебирали эти шелковистые пряди, которые сейчас распрямились, отяжелев от воды и прерываться она никак не желала. Откуда у нее такая страсть с чьими-то волосами играться? Тот кто ее знал неплохо, сказал бы, что все с кхала Дрого и его роскошной косы началось — и ошибся бы. Все началось раньше и с Визериса, с тех времен когда он не был еще так измучен и так обозлен на весь мир, когда он еще не вымещал на ней свои неудачи и разочарования так явно, когда еще способен был принять от нее ту любовь и ласку, что способна была ему дать маленькая девочка. Она подолгу старательно причесывала его волосы, распутывая терпеливо маленькими пальчиками, стягивала аккуратно передние пряди на затылок и скрепляла их там брошью из драконьей кости, брат устало прикрывал глаза и позволял себе короткую передышку от неиссякаемой ненависти, которая и была единственным источником его жизненной силы, потому что все остальное у него отняли.
Они в гробовом молчании прошли через замок, пришли сюда, в ее покои, захлопнули двери намертво, уронили, не сговариваясь, тяжелые шторы, отрезая себя от начинающегося рассвета и погружая во тьму, зажгли свечи и после так же молча разделись и теперь в полнейшем безмолвии смывали с себя следы последних часов своей жизни. Строго говоря они уже закончили и сейчас просто сидели в горячей воде, утопая в клубах пара, а она все никак не могла волосы его в покое оставить, хоть и вымыла давно из них всю кровь и весь запах гари. Ее волосы тоже давно были чисты и сейчас облегали голову сверкающей серебристой шапочкой, стелились по спине гладкой широкой лентой. Они вообще были оба сейчас отмыты до блеска и скрипа, отполированы, вылизаны, вылощены, словно и не они сюда час назад ввалились в таком виде, что не у каждого палача случается после насыщенного трудового дня.
— Так все, отпусти меня, — терпение Джона с треском лопнуло и он выскользнул из ее рук, с громким плеском и рассыпая кучу брызг, перевернулся, укладываясь на спину и ее к себе притянул, прижал так, что она удобно улеглась на нем, устроилась уютно, в кольце его рук свернулась, прильнула щекой к горячей гладкой коже на плече и так замерла.
Сердце у него отстукивало свой ритм ровно и сильно, Дени слушала его биение и понемногу приходила в себя, сбрасывая налипшее на нее чувство безысходной тоски, успокаиваясь и отогреваясь, потому что несмотря на весь пышущий жар она там, внизу, жутко замерзла. От такого близкого ощущения его разгоряченного тела рядом голова у нее чуть кружилась, внутри расцветало что-то трепещущее, мучительно-сладкое, томительное и невыносимо приятное, от чего она таяла как воск от пламени.
— О чем ты думаешь? — мягко прозвучал над ухом его голос и сразу же объяснил причину такого любопытства, обычно ему не свойственного совсем. — Мне не по себе немного от твоего молчания, такое чувство, что снова ты нечто самоубийственное затеваешь…
Дени подумала было возмутиться на такую в отношении себя подозрительность с его стороны, а после решила, что и она и события недавние вполне такую его настороженность объясняли и сама она бы еще неизвестно как на каждую мелочь на его месте реагировала, и возмущаться передумала, а вместо этого прижалась к нему теснее, обняла покрепче, для верности еще и ногу на него забросила и только потом ответила.
— Ничего я не затеваю, просто мне хорошо и спокойно и говорить не хочется. И отпускать тебя не хочется тоже. И никуда выходить ближайший день как минимум, — рука ее прокралась осторожно от груди к шее, вползла под волосы ему и там вытащила из общей массы волос мокрую скользкую прядь, ухватила ее крепко, накрутила на пальцы и только тогда угомонилась окончательно.
— Тогда молчи, — милостиво разрешил он ей и тоже пришел в неспешное движение, удобнее укладываясь в горячей воде и еще теснее с ней обнимаясь. — Только ты же понимаешь, да, что еще несколько часов и кого-то принесет по твою душу? Или по мою.
— А мы скажем, что никого нет дома, — томно мурлыкнула она. — У нас тут полно самых разных и чудесных людей, среди них есть немало очень умных — разберутся уж как-нибудь без нас.
— Хороший план, — согласился с ней Джон, — мне нравится.
Они снова замолчали. Горячая вода расслабляла и забирала остатки напряжения, усталости и диких перепадов настроения, что им пришлось пережить. Его руки скользили по ней неспешно и беспрепятственно, гладили, сжимали, ласкали вроде бы невинно, но в невинности этой сквозила такая необузданная чувственность, что ее всю невольно пробирало дрожью время от времени. Она знала, что он остановится по первому ее слову, да что там слову — одного взгляда хватит, только останавливать его не собиралась, а лишь приподнялась чуть и облокотившись ему на грудь смотрела на сплав разнеженной расслабленности и разгорающегося пожара в его глазах.
— Главное не уснуть, — напомнил он ей, обрывая молчание.
Опасение это было не на пустом месте высказано, случалось им уже как-то раз заснуть и проснуться от того, что уже ушли с головой под воду и захлебываться начали. Мерзейшее ощущение, повторять которое не хотелось совсем никогда.
— Мы не уснем, — уверенно заявила она.
— Мы в тот раз тоже так думали, — в голосе его сквозила насмешливая самоирония. — Так что давай-ка из воды выбираться, а?
— Давай попозже, — попросила она и вдруг встрепенулась и аж подскочила с громком всплеском, вспомнив о важном и уставилась на него, в ответ получив вопросительно выгнутую бровь. — Ты обещал закончить сказку!
— Дени, ты серьезно? — рассмеялся он тихо.
— Да! Давай так — ты рассказываешь, что там дальше было, а после мы идем спать, — сложила она немедленно брови в капризный и несчастный домик и приготовилась на всякий случай даже слезу пустить, но не потребовалось, к счастью.
— Какое же ты все-таки дитя, — протянул руку, погладил ее по щеке, коснулся подушечками пальцев ее чуть приоткрытых губ и сдался, — на чем я там остановился?
— Она пришла к домику ведьмы, — немедленно подсказала довольная Дени, снова на него укладываясь, прикрыла глаза и вся изготовилась слушать.
***

Рубин наливался сочным кровавым светом, отбрасывая тревожные блики на тонкие точеные ключицы, пульсировал, будто внутри него билось живое сердце, мигал и мерцал нервно и даже несколько раздраженно, отражая таким образом эмоции своей хозяйки. Кинвара была взбудоражена и зла, роскошная винная грива ее была всклокочена и растрепана, потому как она то и дело принималась нервно перебирать волосы, теребить их, ерошить и с плеча на плечо перекидывать. Тонкие пальцы жрицы выбивали негромкий нудный перестук по столу, платье было в беспорядке, губы искусаны и весь ее нынешний вид был сильно отличен от привычного.
Сама Дейнерис тоже была вся на взводе, нервничала, крутила кольца на руках, хмурила брови и никак не могла усесться, хоть и восседали они здесь уже третий час, а она все вертелась, пересаживалась, меняла положения тела, вздыхала и измяла в следствие всех этих телодвижений юбку до ужасного состояния. Такое их с Кинварой волнение было вызвано пламенем в жаровне, которое им явно желало показать нечто, но еще сильнее желало видимо поиздеваться и выбесить. В огне мелькали смутные размытые тени, что-то там стремительно куда-то летело, неслось, бежало, но понять что и куда не было никакой возможности. Они и так и сяк выворачивали запросы, но все их хитрости не приносили никаких плодов, окромя разве что боли в намученных глазах, потому что столько смотреть в пламя неотрывно и не мигая даже для них оказалось тяжеловато.
— Нет, это какой-то ужас! — со слезой в голосе воскликнула жрица, откидываясь на спинку кресла и вся насупилась, надув губы, словно была маленькой девочкой и кажется на полном серьезе собралась от обиды разреветься.
Такой порыв ее Дени вполне понимала — видения Кинвары в большинстве случаев были четкими и ясными, любил Владыка Света эту свою жрицу больше прочих и как в таких случаях водится баловал и берег и сейчас она столкнулась с явлением для себя редким и непривычным.
Сама Дени обычно в пламени мало что видела, а когда такое приключалось, то были это обрывочные образы, больше на загадки похожие нежели на предсказания, так что вроде бы ей не с чего было впадать в расстройство и тем более в тревогу, к тому же к разного рода головоломкам она тоже была привычна, но ее доконало долгое сидение здесь, бегущее по кругу размытое видение, ну и нервозность Кинвары передавалась без сомнения.
Зато Джон был спокоен до такой степени, что аж бесил. Впрочем он в пламя не смотрел и вообще развалился на низком и широком диванчике в отдалении и молча наблюдал за ними из-под ресниц, с легкой улыбкой на губах. Строго говоря, его здесь сегодня вообще не предполагалось и никто его сюда не звал, но когда он возник в дверном проеме, окатил их бархатной тьмой взгляда и клятвенно заверил, что мешать не будет и вообще прикинется бессловесным каменным изваянием, то прогнать его прочь ни у нее, ни у Кинвары духу не хватило, они лишь обменялись с ней понимающими взглядами, без всяких слов все говорящих, махнули рукой на общую свою слабость в его лице и вернулись к созерцанию пламени, которое всячески изводило их и дразнило недосказанностью.
И вот сейчас, когда вконец отчаявшаяся Кинвара была готова сдаваться, да и Дени тоже не сказать, что готова была к продолжению, в рубиновых глазах жрицы сверкнула тень какой-то идеи.
— Эйгон, — вдруг позвала она, — посмотришь?
Дени округленными в изумлении глазами воззрилась на Кинвару, такими же глазами на нее смотрел и Джон, приподнявшись на локте. Объяснялась такая их реакция тем, что Джон ни единого раза ничего в пламени не усмотрел, хоть и заглядывал одно время часто.
— Я-то конечно посмотрю, но ты ж помнишь, да? — не стал спорить он с Кинварой, решив видимо не расстраивать ее еще сильнее. — Ничего кроме огня.
— Я помню! — передернула она плечами и сорвалась в истеричный крик, ладони ее ударили по столу, а в глазах предательски заблестели слезы. — Просто посмотри в это треклятое пламя! Пожалуйста!!!
От крика этого Джон сорвался с места и мгновение спустя был за спиной у Кинвары, руки на плечи ей положил, прижимая к спинке кресла, склонился, через плечо ей перегнулся, запечатлел легкий поцелуй на щеке.
— Сейчас посмотрю, — проговорил успокаивающе, — только не плачь, хорошо?
— Спасибо, — улыбнулась сквозь слезы Кинвара.
Джон же, еще раз чмокнув ее в щеку, уселся между ними, подмигнул Дени и чуть прищурившись уставился в пламя.
Сначала ничего не происходило, да и не ждал никто их них, что произойдет. Джон скучающим взором старательно всматривался в медленно вытанцовывающие языки пламени, Дени с легкой улыбкой ждала сама не зная чего, Кинвара вытерла слезы и с интересом посматривала то на огонь, то на Джона, то и вовсе блуждала взглядом по комнате, но вдруг Джон вздрогнул, выпрямился, взгляд его сделался пуст и неподвижен, а после глаза и вовсе закатились куда-то вверх и он заговорил не своим, чужим каким-то хриплым надрывным голосом. Они с Кинварой обе оторопело на него уставились, приоткрывши рты, не ожидая совершенно, что он что-то там рассмотрит да еще и в такой вот форме излагать начнет. А с уст его лилась высококонцентрированная ересь, откровенный бред, сплетенный из какого-то кровавого безумия, диких пугающих образов и сверху весь этот коктейль завораживающий был присыпал мелкой сверкающей пыльцой какого-то насквозь больного эротизма. Дени смотрела обалдело в округлившиеся алые глаза Кинвары и видела в них отражение своих таких же круглых от шока глаз. Джон же все говорил и говорил, а они слушали и слушали, не понимая, что вообще за чертовщина тут у них творится. Наконец он выдохся и замолчал. Тряхнул головой. Моргнул. И расхохотался громко, откинувшись на спинку кресла.
И тут до них дошло до обеих. Первым делом ему прилетело от Кинвары, которая сидела чуть ближе, крепко сжатым маленьким кулачком в плечо, потом уже раскрытой ладонью по затылку, так, что из волос вылетела и со звоном куда-то на пол приземлилась рубиновая шпилька и связанные в узел кудри рассыпались упруго.
— Эйгон! Чтоб тебя! Кривляка! Лицедей! Разве можно так пугать?! — громко и возмущенно зазвенела жрица.
— Нужно! — увернулся от ее руки со смехом, еще и язык ей показал.
— Знаешь, Джон, — с трудом сдерживая желание последовать примеру Кинвары и треснуть его хорошенько по дурной голове, проговорила Дени, — вообще конечно это свинство — такой вот дикий фарс в одно лицо разыгрывать, но… — и тут она не удержалась и смех ее взлетел и рассыпался множеством серебристых колокольчиков, а следом за ней и Кинвара прыснула совсем по-девичьему задорно и еще через мгновение они уже втроем хохотали так громко, что с потолка сорвались и закружили потревоженные летучие мыши, добавляя и свой пронзительный писк в их веселье.
— Не делай так больше, — просмеявшись, попросила его Кинвара, — все-таки пламя Владыки… не самый лучший предмет для шуток.
— Ой, да ладно тебе жути нагонять, — отмахнулся от ее предостерегающего тона Джон беспечно. — Цель ведь достигнута.
— Цель? — прищурила Дени на него глаза.
— Вы обе смеетесь, — объяснил он и так обезоруживающе улыбнулся, что уничтожил даже самую малую возможность и дальше на него за эту выходку злиться, — а то смотреть на вас больно было.
Вот поэтому и влюблялись в него так безнадежно, подумала Дени, потом что помимо прочего он обладал даром поистине бесценным — умел рассмешить.
Они еще пару минут беззаботно перешучивались и смеялись, не сразу обратив внимание на пламя в жаровне перед ними, которое вдруг словно бы замерло, а после затрепетало быстро-быстро и потемнело внезапно угрожающе. А после будто невидимая рука ухватила и повернула голову Джона к огню, из коего вытянулись незримые нити и привязали его глаза к пляске багрово-рыжих лепестков. Дени было уже открыла рот, собираясь сказать ему, чтоб прекращал этот балаган и что шутка затянулась, но осеклась, поймав испуганный взгляд Кинвары.
— Это не он, — едва слышно шепнула она вмиг побелевшими губами.
Дени будто приросла к креслу, не в силах пошевелиться, а язык словно прилип в небу и слова, что рвались наружу, остались невысказанными, а после уже и мысли растворились и забылись. Кинвара судя по ее виду нечто похожее испытывала. Джон же просто смотрел в огонь, совершенно точно что-то в нем видел и прервать этот процесс никак не мог, скованный чужой волей. Секунды ползли медленно, каждая вмещала в себя целую вечность и казалось не будет этому ни конца ни края, но конец все же наступил и оцепенение слетало с них со всех, а огонь снова посветлел до янтарного и прекратил свою неистовую пляску. Нити, связывающие его взгляд и пламя, надорвались и лопнули, выпуская на свободу и как только это произошло, он вскочил, опрокинув с громком стуком кресло, сам себе рот зажал и в совершеннейшей растерянности заметался, делая хаотичные шаги в разные стороны, словно очень хотел куда-то бежать, только вот не знал куда именно и определиться никак не мог и в итоге застыл посреди комнаты, куда-то в пустоту уставившись широко распахнутыми глазами.
Первой среагировала Кинвара, взметнулась алым сполохом, подлетела к нему, за плечи ухватила, развернула к себе, встряхнула.
— Что ты видел? — прозвучал ее голос негромко и очень спокойно, а после взвился и хлестнул жгучим раскаленным бичом: — Говори! Эйгон!!!
Редкий момент. Обычно сила, таящаяся внутри красивого хрупкого тела, не спешила являть себя миру и людям, но сейчас Кинвара позволила ей выплеснуть на поверхность, сочтя, видимо, ситуацию уместной.
— Что ты видел? — проговорила она снова, четко и раздельно.
Короткая эта встряска, устроенная ему Кинварой, кажется сработала и Джон уже вполне осмысленно взглянул на нее и ответил голосом тихим и безжизненным.
— Это неважно. Всего лишь видение прошлого.
— Эйгон, — еще медленнее и еще четче заговорила Кинвара, — пламя Владыки не показывает прошлого. Никогда. Только видения будущего и изредка настоящего.
— Это не может быть ни настоящим, ни уж тем более будущим, — нервно и горько улыбнулся ей Джон.
— Да с чего ты взял, что не может?! — вскипела Кинвара.
— Потому что не может! — голос его дрожал, еще секунда и сорвется в крик. — Это наверное мне такая затрещина от самого Рглора! За дурацкую шутку с его пламенем! Заслужил! Понял! Проникся! Больше не буду!
Сорвался все-таки. Развернулся резко, выдираясь из рук Кинвары и на пару стремительных шагов от нее отойдя, свалился на колени, обнимая себя крепко за плечи, пряча лицо за скрещенными руками и склоняясь все ниже и ниже, сгибаясь и скручиваясь, сворачиваясь в позу эмбриона, будто пытаясь таким способом закрыться от чего-то, им невидимого, но для него вполне реального и страшного. Сдавленный стон сквозь стиснутые зубы перешел в крик, что растекся по дрожащему пространству звериным воем — адская концентрация боли и пустоты. И тишина. Снова сам себе рот зажал, всеми силами пытаясь затолкать все вот это внутрь, похоронить там и не выпускать ни в коем случае, не давать боли взять над собой верх. Дени бесшумно рассмеялась — тот же урок, тот же путь, только все сам, без наставников и подсказок. Что надо делать когда разбивается сердце? Затягивать потуже тесемки корсета и улыбаться так, чтобы всем сдохнуть захотелось — так она когда-то ответила. Ответ ее был принят и был он единственным верным из всех возможных. Только вот сейчас они были вместе и вроде как старались не тащить все в молчаливом одиночестве, медленно теряя силы и угасая.
Кинвара смотрела на все происходящее беспомощно и только руками разводила, будучи бессильна сейчас. Дени же вышла из своего оцепенения, поднялась и к Джону подошла, опускаясь рядом с ним на колени, осторожно прикоснулась, погладила, заставляя его медленно поднять голову.
— Джон, посмотри на меня, — зашептала на самой грани слышимости, — пожалуйста, посмотри…
Руки ее скользнули под волосы, закрывающие лицо и ощутили горячую влагу — слезы. Сердце стукнуло громко и гулко, а по спине пролетел холодок. Джон, хвала всем богам, был из тех редких мужчин, что могут все-таки заплакать, только вот случалось с ним такое крайне редко и в моменты такого эмоционального накала, что сейчас ей по-настоящему страшно сделалось. Что же он там увидел?!
— Джон, милый, пожалуйста, — шептала она бессвязно, осторожно убирая волосы от его лица и стирая слезы, — скажи мне, что было в том пламени. Это важно, родной, правда важно. Расскажи мне, прошу тебя, — тело его расслабилось наконец, он выпрямился, откинул голову назад, прикусывая губу и глядя на нее блестящими от слез глазами. Взгляд живой и теплый — это главное, что ушла эта стылая мертвенность с которой он из-за стола поднялся. Вздохнул глубоко и начал говорить.
— Облака — низкие, темные, неподвижные. И ветер — злой и пыльный. Тяжелый воздух, будто отравленный. И трава — я нигде такой не видел. Она выше человеческого роста и стебли… неживые, они как будто сделаны из… — тут он защелкал нервно пальцами, подбирая нужное слово, — стекло! Они будто из стекла сделаны и кажется, что светятся изнутри.
— Призрак-трава, — выдохнула Дени.
— Край Теней, что за Асшаем, — подала голос Кинвара, выходя из своей растерянной задумчивости, — ты его видел. Но это ведь не все?
— Там был дракон, — жестко и как-то обреченно сказал Джон.
Дени распахнула глаза и встретилась взглядом с Кинварой.
— Значит слухи все же верны, — Дени никак не могла до конца поверить, но верить приходилось.
— Слухи? Какие слухи? — с внезапной горькой усмешкой спросил Джон.
— По слухам в Краю Теней еще остались живые драконы, — ответила ему Кинвара, — и ты сейчас видел одного из них. Так что твое видение вполне может быть как будущим так и настоящим.
— Не может, — сухо отрезал Джон.
— Да почему?! — вскрикнула Дени, его к себе разворачивая.
Он взял ее за руки, улыбнулся грустно и ответил мягко и терпеливо, будто с ребенком не в меру капризным разговаривал.
— Потому что этого дракона я узнал бы среди тысяч других, только вот он давно мертв. Я видел там Рейгаля, Дени… — голос надломился, дрогнул и он замолчал, а в глазах снова засверкали слезы, увлажняя ресницы и готовые покатиться по щекам.
— Тьма всеблагая… — поражено прошептала Дени, притягивая его к себе, ощущая сразу же тяжесть его тела, сейчас полностью ей послушного.
Она просто гладила его, целовала, не зная чем еще его успокоить и утешить, не находя нужных слов, потому что она не представляла как он вообще выжил, как мог существовать с такой чудовищной болью, как не сошел с ума и сейчас она ничем не могла ему помочь, могла только обнимать молча. И она злилась страшно сейчас на себя — за то, что не знала как истолковать это чертово видение, а в единственное верное толкование поверить было слишком страшно, а уж ему его озвучить и тем самым дать безумную и несбыточную надежду — было не просто страшно, это немыслимо было, недопустимо, потому она молчала.
Джон сжал ее, крепко обхватывая, спрятал лицо у нее в волосах, зарылся в них, заглушая редкие всхлипы и рваные вздохи и ухо ее уловило совсем-совсем тихий шепот. Просьба. А еще вернее — молитва.
— Если вдруг ты правда, если ты все-таки есть, если слышишь меня, умоляю — прости меня. Прости — и вернись ко мне. Я всегда буду ждать тебя…
Дени зажмурилась, чтобы самой не расплакаться, но слезы все же выкатились из-под плотно сжатых век и она уже на все махнув рукой позволила себе дать волю этим слезам, разрыдавшись в голос. Сейчас наверное было можно, потому что слишком много даже для двоих на них сейчас свалилось.
Пламя в жаровне на столе вспыхнуло ослепительно ярко, взметнулось вверх, устремляясь под самый потолок, приобрело на миг очертания развернутых драконьих крыльев и сразу же осело, вернулось на свое место и тихо угасло, словно невидимым куполом его накрыли.
Подмигнул сияющей вспышкой рубин не шее Кинвары и тоже угас.
Где-то в непроглядной тьме бездонного неба пронесся Дрогон и взревев оглушительно выпустил в воздух облако жаркого задорного пламени, словно знал что-то им пока недоступное.

+3

130

Без_паники Я_Фея
Давно я тут не писала (и кажется даже отметки нравится не оставляла) очень уж сложные эмоции во мне вызывали герои, это их скатывание во тьму, окончательное становление противоположностью тех, кого я полюбила. Почему эта глава вызвала другие чувства, не знаю. Знаю, что было сильно, очень сильно. Несмотря на предупреждение перед главой я здесь увидела, возможно ошибочно, начало возрождения персонажей, постепенного выхода из этой тьмы (даже несмотря на то, что они творили). Не могу сказать почему такое ощущение, может из-за того, что наконец перестали мучать друг друга и изводить самих себя прошлым, а может из-за того, что понимание неправильности того, что творят всё же пришло, хоть и не надолго. И вот, наверное, за это могу им легко простить всё сотворённое в этой главе, потому что сама создаю таких, кто может пытать из мести и даже получать удовольствие. И здесь именно для меня важно, что хоть и не в виде мысли, а призрака эмоции осознание того, что это неправильно, как бы хорошо не было в этот момент.
Очень порадовал момент с укладыванием Искорки (странное всё-таки у ребёнка имя), когда прям семья у них получилась, родители с дочкой. Читала и очень хотела чтобы в конце как-то так у них всё и сложилось, как бы темно не было, свет ребята заслужили (ну или ещё заслужат).
Хорошшо, что они нашли опору друг в друге, наконец. Что можно не только сходить с ума вместе или, что ещё хуже, порознь, но и просто сидеть прижавшись друг к другу и отпуская всё что произошло в прошлое, рассказывать сказки. Вот как-то так я вижу здоровые отношения (даже если в них есть что-то определённо нездоровое, меня кстати совсем не сквикнуло, что впрочем, наверное, и не удивительно, но совместное). Желаю ребятам и дальше двигаться по этой дорожке. А для разнообразия семейной жизни можно и Герольда с Кинварой в компанию взять.
И интересно с рисунками получилось, что-то за лицо видела Дени, знакомый кто-то или новый? Ну и ещё много всякого что я для себя отметила (многое прям с огромным удовольствием).
Про последнюю загадку вообще молчу и жду появления Рейегаля в любом виде)) Даёшь больше драконов хороших и разных.
Последнее наверное, что скажу, момент с мальчиком-лучником в чём-то зацепил мыслью правильности и абсолютности поступков. Герои пока об этом активно не задумываются, но такая вот мысль про чужую боль и то к чему она привести может появилась, будет очень интересно посмотреть на что вы это выкрутите (особенно в свете того, что я точно знаю куда бы раскручивала сама и того, что у нас с вами очень разные критерии оценки моральности и верности поступков).

Ну и в подтверждение моих слов о том, что было очень сильно. Эта глава заставила меня сделать то, чего я ещё никогда не делала. Выплеснуть эмоции от фанфика в рисунок (у меня и с книгами такое всего несколько раз было). Я абсолютно уверена, что не попала в ваше видение персонажа, но получившимся поделиться всё же рискну. Вот такая Дени после разрушения Хайгардена у меня получилась. Хотела демона, а получился призрак, смотрю теперь и думаю, что не зря, наверное. Именно такой она мне и видится призраком, который всё ещё не может понять кто она и которого бросает от огненного безумия к тоске и нежности. Остаётся только пожелать ей успеха в поисках золотой середины.
https://i.imgur.com/cr5bGlN.jpg

+3

131

27140,21 написал(а):

Давно я тут не писала (и кажется даже отметки нравится не оставляла) очень уж сложные эмоции во мне вызывали герои, это их скатывание во тьму, окончательное становление противоположностью тех, кого я полюбила. Почему эта глава вызвала другие чувства, не знаю. Знаю, что было сильно, очень сильно. Несмотря на предупреждение перед главой я здесь увидела, возможно ошибочно, начало возрождения персонажей, постепенного выхода из этой тьмы (даже несмотря на то, что они творили). Не могу сказать почему такое ощущение, может из-за того, что наконец перестали мучать друг друга и изводить самих себя прошлым, а может из-за того, что понимание неправильности того, что творят всё же пришло, хоть и не надолго. И вот, наверное, за это могу им легко простить всё сотворённое в этой главе, потому что сама создаю таких, кто может пытать из мести и даже получать удовольствие. И здесь именно для меня важно, что хоть и не в виде мысли, а призрака эмоции осознание того, что это неправильно, как бы хорошо не было в этот момент.

На самом деле мне порой физически тяжело это писать, иногда откровенно больно, я бывает просто сажусь и реву подолгу, прописав какой-то особо сильный по эмоциям кусок текста, чтобы куда-то деть вот это все. Думаю, что читать это тоже непросто, ну собсно оно и не затевалось как нечто легкое. Это в первую очередь о душе человеческой и о цене за некоторые наши порывы, не самые лучшие. Потому что финал нам сказал, что хорошо и правильно идти по головам, использовать, лгать, предавать и мне здесь важно показать какой может быть расплата за это, потому что когда ты заключаешь сделку с дьяволом, то всегда проигрываешь в итоге.
И на самом деле вы очень верно и четко выхватили тут главное (глаз-алмаз пишущего человека)) - не начало возрождения, нет. Они тут только начинают свой спуск в преисподнюю, но именно здесь я заложила те самые зацепки по которым они смогут после выбраться, хотя конечно они понатворят еще много жуткого, потому что их так травмировали, так изуродовали их духовно, что надо что-то очень сильное и страшное, чтобы понять и в два раза страшнее, чтобы понять окончательно. Потому что путь во тьму всегда легок, а вот обратно... Но они есть друг и друга и в этом их спасение.

27140,21 написал(а):

Очень порадовал момент с укладыванием Искорки (странное всё-таки у ребёнка имя), когда прям семья у них получилась, родители с дочкой. Читала и очень хотела чтобы в конце как-то так у них всё и сложилось, как бы темно не было, свет ребята заслужили (ну или ещё заслужат).

Да, с ней теплые моменты очень)) Если б еще она была просто обычным ребенком, но она необычная...)) что не мешает им старательно и от души ей заниматься и любить ее.

27140,21 написал(а):

Хорошшо, что они нашли опору друг в друге, наконец. Что можно не только сходить с ума вместе или, что ещё хуже, порознь, но и просто сидеть прижавшись друг к другу и отпуская всё что произошло в прошлое, рассказывать сказки. Вот как-то так я вижу здоровые отношения (даже если в них есть что-то определённо нездоровое, меня кстати совсем не сквикнуло, что впрочем, наверное, и не удивительно, но совместное). Желаю ребятам и дальше двигаться по этой дорожке. А для разнообразия семейной жизни можно и Герольда с Кинварой в компанию взять.

Вот как-то так наверное я и хотела их тут показать, сначала дикие бестии, откровенные психи, которые вот так выкатились из застенок и их накрыло аж до оргазма в самом прямом смысле, а после они идут и до скрипа отмываются, потому что наверное все же это не их, не родное, оно приобретенное и явно не добровольно. Им хорошо пока адреналин с эндорфинами вперемешку в крови бесятся, но потом-то оно отпускает...
А Герольд и Кинвара... у каждого своя роль. Кинвара важна, но не так как Герольд)) А отношения... ну они им пока нужны всем, а в ревность они не умеют))

27140,21 написал(а):

И интересно с рисунками получилось, что-то за лицо видела Дени, знакомый кто-то или новый? .

Это книжный персонаж, сыграет короткую, но очень важную роль в сюжете. Нехорошую роль, Дени тут права - лучше бы убить его заранее, но конечно же они не смогут.

27140,21 написал(а):

Про последнюю загадку вообще молчу и жду появления Рейегаля в любом виде)) Даёшь больше драконов хороших и разных.

Ну не могу я этот бесячий ход принять с его убийством и читерскими выстрелами Эурона. Так что сразу знала, еще на стадии задумки, что верну Джону дракона))

27140,21 написал(а):

Последнее наверное, что скажу, момент с мальчиком-лучником в чём-то зацепил мыслью правильности и абсолютности поступков. Герои пока об этом активно не задумываются, но такая вот мысль про чужую боль и то к чему она привести может появилась, будет очень интересно посмотреть на что вы это выкрутите (особенно в свете того, что я точно знаю куда бы раскручивала сама и того, что у нас с вами очень разные критерии оценки моральности и верности поступков).

С лучником еще такой момент важен. Да, убили. Да, жестоко и страшно. И не было никакой нужды делать это лично, уж нашли бы заплечных дел мастера, но все сами. Только вот после тело Джон отправляет Брану и не просто так, не позлить, не напугать, потому что и Джон и Дени как раз таки все понимают, а вот понимает ли Бран? Ну я напишу об этом когда придет время.

27140,21 написал(а):

Ну и в подтверждение моих слов о том, что было очень сильно. Эта глава заставила меня сделать то, чего я ещё никогда не делала. Выплеснуть эмоции от фанфика в рисунок (у меня и с книгами такое всего несколько раз было). Я абсолютно уверена, что не попала в ваше видение персонажа, но получившимся поделиться всё же рискну. Вот такая Дени после разрушения Хайгардена у меня получилась. Хотела демона, а получился призрак, смотрю теперь и думаю, что не зря, наверное. Именно такой она мне и видится призраком, который всё ещё не может понять кто она и которого бросает от огненного безумия к тоске и нежности. Остаётся только пожелать ей успеха в поисках золотой середины.

А вот это потрясающе, неожиданно и спасибо огромное, что нарисовали и еще более огромное спасибо, что поделились!)
Близко очень по ощущению и по настроению, и даже платье на плечах открытое как и задумано было. И самое главное попадание -призрачная атмосфера, именно образ девушки-призрака я и держала в голове когда писала эту сцену, так что все верно и конечно же мне дико приятно, что оно вот так считывается, значит все правильно и как надо.
И еще момент интересный. Я изначально в эту сцену хотела самых настоящих призраков поместить, которых увидит Дени - танцующих Маргери и Лораса. Но они не вписались сюда и я их вырезала.
И конечно же куда-то я ее приведу и не только ее, а всех персонажей, я же люблю их и проживаю вместе с каждым его жизнь))
Спасибо за отклик, леди))) И отдельно еще раз за визуализацию ощущений)) smalimg

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-07-07 03:12:14)

+3

132

27141,37 написал(а):

На самом деле мне порой физически тяжело это писать, иногда откровенно больно, я бывает просто сажусь и реву подолгу, прописав какой-то особо сильный по эмоциям кусок текста, чтобы куда-то деть вот это все.

Интересно как оно всё же по разному получается с творческим процессом. У меня наоборот получается даже с самыми эмоциональными моментами (особенно с ними), пока пишу, да - буря эмоций, а потом полное опустошение. Все эмоции уходят в текст (с рисунками на эмоциях, кстати тоже так работает) и надо где-то найти новые, а то жить с этой опустошённостью невозможно.

27141,37 написал(а):

Думаю, что читать это тоже непросто, ну собсно оно и не затевалось как нечто легкое. Это в первую очередь о душе человеческой и о цене за некоторые наши порывы, не самые лучшие. Потому что финал нам сказал, что хорошо и правильно идти по головам, использовать, лгать, предавать и мне здесь важно показать какой может быть расплата за это, потому что когда ты заключаешь сделку с дьяволом, то всегда проигрываешь в итоге.

Сильно непросто, но для меня больше не из-за эмоциональной тональности (напротив, мне очень нравятся ваши тёмные герои, сама я в таких не умею), а из-за множества личных сквиков, причём актуальных, по большей части, именно для этих героев (будь они ОСами любила бы безраздельно и ждала бы их смерти, потому что для меня именно это правильный финал для таких героев, вот только Дени и Джону я смерти пожелать не могу). Как-то так, наверное.

27141,37 написал(а):

И на самом деле вы очень верно и четко выхватили тут главное (глаз-алмаз пишущего человека)) - не начало возрождения, нет. Они тут только начинают свой спуск в преисподнюю, но именно здесь я заложила те самые зацепки по которым они смогут после выбраться, хотя конечно они понатворят еще много жуткого, потому что их так травмировали, так изуродовали их духовно, что надо что-то очень сильное и страшное, чтобы понять и в два раза страшнее, чтобы понять окончательно. Потому что путь во тьму всегда легок, а вот обратно... Но они есть друг и друга и в этом их спасение.

Ну, на мой взгляд, возможность возрождения начинается именно с понимания собственных действий, даже если оно только эмоциональное. Такой первый лучик, который тебе протягивает, предлагая выбраться. Ну и для тех, кто его отвергает возможен только тот путь, который вы описали черкз боль. Но тут уж кто что выбирает. Свобода воли наше всё, даже у героев.

27141,37 написал(а):

Им хорошо пока адреналин с эндорфинами вперемешку в крови бесятся, но потом-то оно отпускает...

Да так со всеми наверное, когда такие поступки совершаются под влиянием эмоций, а не холодного рассудка (ну кроме может совсем отбитых маньяков вроде Рамси или книжного Эурона).

27141,37 написал(а):

Это книжный персонаж, сыграет короткую, но очень важную роль в сюжете. Нехорошую роль, Дени тут права - лучше бы убить его заранее, но конечно же они не смогут.

Книжный... Хм. Пойду ещё раз описание почитаю. Хотя, красивое, но неприятное из-за написанной на нём жестокости лицо... Есть у меня идея.

27141,37 написал(а):

Ну не могу я этот бесячий ход принять с его убийством и читерскими выстрелами Эурона. Так что сразу знала, еще на стадии задумки, что верну Джону дракона))

Мне кажется, его никто из таргофилов не смог принять и в тех или иных вариациях Джону дракона всегда возвращают (даже сама этим занималась)). Что же буду с интересом ждать зелёненького, сцена воссоединения обещает быть трогательной.

27141,37 написал(а):

С лучником еще такой момент важен. Да, убили. Да, жестоко и страшно. И не было никакой нужды делать это лично, уж нашли бы заплечных дел мастера, но все сами. Только вот после тело Джон отправляет Брану и не просто так, не позлить, не напугать, потому что и Джон и Дени как раз таки все понимают, а вот понимает ли Бран? Ну я напишу об этом когда придет время.

Я не совсем об этом. Как раз и в вопросе подарачка и в вопросе собственоручного убийства я их хорошо понимаю и даже почти не осуждаю. Я скорее о том, что Дени, пусть и невольно, но сама создала своего почти состоявшегося убийцу. И ведь не скажешь, что ненавидеть ему было не за что, очень даже было. Вот я об этой верности поступков. У меня такой момент непременно привёл бы к осмыслению и переосмыслению персонажем верности и разумности своих действий. И вот мне интересно посмотреть к чему этот эпизод приведёт у вас, так как опять же мы с вами очень по разному видим эти моменты правильности-не правильности и, тем более, искупления.
И ещё по поводу лучника спросить хотела. Почему его горе от смерти любимой женщины оказалось червоточинкой? Чем-то неправильным?

27141,37 написал(а):

Близко очень по ощущению и по настроению, и даже платье на плечах открытое как и задумано было. И самое главное попадание -призрачная атмосфера, именно образ девушки-призрака я и держала в голове когда писала эту сцену, так что все верно и конечно же мне дико приятно, что оно вот так считывается, значит все правильно и как надо.

Значит всё таки попала)) Здорово, не ожидала))
С платьем там забавно получилось. Я когда позу прорисовала полезла в свои референсы искать что я на неё надену, увидела это и поняла, что оно. Даже и не заметила в тексте, что платье без плеч, как-то разорваный шлейф всё внимание на себя утянул.
И призрак как-то сам собой получился, видно действительно очень сильный образ, что даже где-то на уровне подсознания верно воспринимается.

27141,37 написал(а):

Спасибо за отклик, леди))) И отдельно еще раз за визуализацию ощущений))

Да что там, вам спасибо за эмоции. А рисунок, возможно, ещё получит цвет. Чувствую я, что ему это нужно

+3

133

27145,21 написал(а):

Интересно как оно всё же по разному получается с творческим процессом. У меня наоборот получается даже с самыми эмоциональными моментами (особенно с ними), пока пишу, да - буря эмоций, а потом полное опустошение. Все эмоции уходят в текст (с рисунками на эмоциях, кстати тоже так работает) и надо где-то найти новые, а то жить с этой опустошённостью невозможно.

Меня как правило отпускает когда глава готова, опубликовала - перевернула страницу, иду дальше, но пишу-то я не одним разом и вот пока оно создается, я варюсь в этом котле эмоций и все это конечно непросто, но оно того стоит. И от персонажа тоже зависит, вот Джон меня просто насилует ментально и эмоционально каждый раз и как назло его глав больше всех) Легче всего писать Дени и Сансу))

27145,21 написал(а):

Сильно непросто, но для меня больше не из-за эмоциональной тональности (напротив, мне очень нравятся ваши тёмные герои, сама я в таких не умею), а из-за множества личных сквиков, причём актуальных, по большей части, именно для этих героев (будь они ОСами любила бы безраздельно и ждала бы их смерти, потому что для меня именно это правильный финал для таких героев, вот только Дени и Джону я смерти пожелать не могу). Как-то так, наверное.

На самом деле тут все понятно и вполне логично, но для меня как автора, потому что я знаю то, чего пока не знает читатель. Могу только одно сказать - в определенный момент можно будет смело все это с первой главы садиться перечитывать и восклицать все время, что вот же оно, на поверхности было!)) Ну я стараюсь идти по пути дедушки Мартина и у него же стараюсь учиться))

27145,21 написал(а):

Книжный... Хм. Пойду ещё раз описание почитаю. Хотя, красивое, но неприятное из-за написанной на нём жестокости лицо... Есть у меня идея.

Я вообще из книг много кого вытащила, потому что ну чего добру пропадать? Дидам не надо было, а нам надо))

27145,21 написал(а):

Мне кажется, его никто из таргофилов не смог принять и в тех или иных вариациях Джону дракона всегда возвращают (даже сама этим занималась)). Что же буду с интересом ждать зелёненького, сцена воссоединения обещает быть трогательной.

Ну так какой Таргариен без дракона - это раз и два - сколько можно Дени все самой делать? Пусть уже Джон тоже садится и летит решать семейные проблемы))

27145,21 написал(а):

Я не совсем об этом. Как раз и в вопросе подарачка и в вопросе собственоручного убийства я их хорошо понимаю и даже почти не осуждаю. Я скорее о том, что Дени, пусть и невольно, но сама создала своего почти состоявшегося убийцу. И ведь не скажешь, что ненавидеть ему было не за что, очень даже было. Вот я об этой верности поступков. У меня такой момент непременно привёл бы к осмыслению и переосмыслению персонажем верности и разумности своих действий. И вот мне интересно посмотреть к чему этот эпизод приведёт у вас, так как опять же мы с вами очень по разному видим эти моменты правильности-не правильности и, тем более, искупления.
И ещё по поводу лучника спросить хотела. Почему его горе от смерти любимой женщины оказалось червоточинкой? Чем-то неправильным?

Про создание убийцы для себя - тут да, согласна полностью и конечно Дени это понимает, просто вот конкретно здесь она про это думать не захотела.
Про лучника и любовь, которая все испортила. Мотив должен быть чист и бескорыстен, убить ее, чтобы больше такого не было ни с кем, всех уберечь и спасти от чудовища. Про это было у Брана, про это и сама Дени думает, что тут не место никакому чувству с оттенком серого хотя бы, а у него там плеснуло чем-то похожим на удовлетворение, так мол тебе и надо, когда стрела распорола щеку и все - миссия провалена. Что самое ироничное, скорее всего изнасиловали ее и убили воины Джона.

27145,21 написал(а):

Значит всё таки попала)) Здорово, не ожидала))
С платьем там забавно получилось. Я когда позу прорисовала полезла в свои референсы искать что я на неё надену, увидела это и поняла, что оно. Даже и не заметила в тексте, что платье без плеч, как-то разорваный шлейф всё внимание на себя утянул.
И призрак как-то сам собой получился, видно действительно очень сильный образ, что даже где-то на уровне подсознания верно воспринимается.

Писалась сцена кстати вот под эту вещицу John Murphy - Ghosts. А отклонение тут только одно - каблук, я ее вижу в чем-то вроде очень мягких тонких балеток тут, вроде есть туфли, но почти и нет))

27145,21 написал(а):

А рисунок, возможно, ещё получит цвет. Чувствую я, что ему это нужно

Лазурь не просто так здесь была выбрана - цвет неба, которое всегда с ней, даже если она среди пепла и сажи бродит))

+3

134

27146,37 написал(а):

Меня как правило отпускает когда глава готова, опубликовала - перевернула страницу, иду дальше, но пишу-то я не одним разом и вот пока оно создается, я варюсь в этом котле эмоций и все это конечно непросто, но оно того стоит.

Стоит - не то слово. А я пишу сценами. То есть до эмоционаьного завершения момента, того, когда качели эмоций уже преодолели верхнюю планку и почти сошли на нет, осталось их только остановить и довести сцену до спокойного логического завершения (если оно предполагается, конечно), иначе не могу, меня просто наизнанку от не моих эмоций вывернет.

27146,37 написал(а):

И от персонажа тоже зависит, вот Джон меня просто насилует ментально и эмоционально каждый раз и как назло его глав больше всех) Легче всего писать Дени и Сансу))

Ага, очень зависит. У меня самые простые Джон и Арья, а самые сложные, наверное Джейме с его вечными метаниями и Дени с ними же. А если говорить о ментальном насилии, то для меня это мой Р'Глор, как бы я его ни любила, а написать текст от его лица - то ещё мучение (но зато какие потом главы получаются м-м-м).

27146,37 написал(а):

На самом деле тут все понятно и вполне логично, но для меня как автора, потому что я знаю то, чего пока не знает читатель. Могу только одно сказать - в определенный момент можно будет смело все это с первой главы садиться перечитывать и восклицать все время, что вот же оно, на поверхности было!)) Ну я стараюсь идти по пути дедушки Мартина и у него же стараюсь учиться))

Ну что же, подождём))) Мне тоже мартиновские приёмы нравятся и я их по возможности применяю

27146,37 написал(а):

Я вообще из книг много кого вытащила, потому что ну чего добру пропадать? Дидам не надо было, а нам надо))

Тащить из книг всё что не приколочено это вообще самый верный способ набрать в свою АУшку персонажей второго и третьего плана (сама так в Демоне делаю). Главное не забывать соотносить оригинальные характеры и то, что тебе надо)))

27146,37 написал(а):

Про лучника и любовь, которая все испортила. Мотив должен быть чист и бескорыстен, убить ее, чтобы больше такого не было ни с кем, всех уберечь и спасти от чудовища. Про это было у Брана, про это и сама Дени думает, что тут не место никакому чувству с оттенком серого хотя бы, а у него там плеснуло чем-то похожим на удовлетворение, так мол тебе и надо, когда стрела распорола щеку и все - миссия провалена. Что самое ироничное, скорее всего изнасиловали ее и убили воины Джона.

Понятно. Забавно, ещё один пример того, как по разному у нас мир воспринимается. У меня те, кто всё для других - наоборот зачастую персонажи очень не положительные (ибо либо безумцы, либо фанатики), а настоящий воин света (и тьмы, ага) должен как раз иметь что-то очень личное во всём этом

27146,37 написал(а):

А отклонение тут только одно - каблук, я ее вижу в чем-то вроде очень мягких тонких балеток тут, вроде есть туфли, но почти и нет))

Песню надо послушать. Я тоже под музыку пишу, но не запоминаю под какую. А с каблуками - я всех женщин (да и большинство мужчин) на них рисую, по какой-то причине я питаю острую нелюбовь к обуви на плоской подошве

27146,37 написал(а):

Лазурь не просто так здесь была выбрана - цвет неба, которое всегда с ней, даже если она среди пепла и сажи бродит))

Вот да. Синий для платья там однозначно нужен. На контрасте со всем этим пеплом. Просто я сейчас в цвете почти не рисую, хочу уровень графики получше прокачать

+2

135

27147,21 написал(а):

Стоит - не то слово. А я пишу сценами. То есть до эмоционаьного завершения момента, того, когда качели эмоций уже преодолели верхнюю планку и почти сошли на нет, осталось их только остановить и довести сцену до спокойного логического завершения (если оно предполагается, конечно), иначе не могу, меня просто наизнанку от не моих эмоций вывернет.

У меня получается глава как одна большая многослойная сцена, акт пьесы может быть, серия... т.е. пока персонаж не расскажет все, что должен, пока мы с ним вместе не пройдем весь путь - оно будет держать, переключая эмоции на нужные, но в целом не отпустит. Ну и нащупывание нужного момента, за который хватаешься и от которого начинаешь все раскручивать, вот эти первые строки глав - как карту из колоды таро вытаскивать в ответ на вопрос, когда мучительно перебираешь их, ощущая вполне себе физически зуд в пальцах, чувствуешь ее и ищешь, ищешь и наконец хватаешь ее и выдыхаешь радостно.
Вообще вот эта внутренняя кухня, кто как пишет, у кого какие приемы, помощники в виде звуков, запахов, еще чего-то рядом, кому что мешает, кого что мотивирует - вот это все всегда меня завораживало, потому что отлично показывает все разнообразие творческого процесса.

27147,21 написал(а):

Ага, очень зависит. У меня самые простые Джон и Арья, а самые сложные, наверное Джейме с его вечными метаниями и Дени с ними же. А если говорить о ментальном насилии, то для меня это мой Р'Глор, как бы я его ни любила, а написать текст от его лица - то ещё мучение (но зато какие потом главы получаются м-м-м).

У меня еще есть персонажи для меня недоступные, не могу ими писать совсем. Когда я выбирала ПОВы рядом с Браном пробовала всех и очень хотела Бриенну, но рыцарственная леди отвернулась к стенке и отказалась со мной взаимодействовать, так же как и Давос, а вот Тирион и Сэм пошли, хоть и не сказать, что легко))

27147,21 написал(а):

Песню надо послушать. Я тоже под музыку пишу, но не запоминаю под какую. А

Я иногда специально плейлисты составляю, под персонажа, под ситуацию, порой просто под определенные моменты. Всю НЦ-у вообще пишу только под музыку, при чем порой выбор очень странный))

27147,21 написал(а):

А с каблуками - я всех женщин (да и большинство мужчин) на них рисую, по какой-то причине я питаю острую нелюбовь к обуви на плоской подошве

Ну Дени у меня тут часто в тех самых нелепых туфельках, которых у нее целая гора, она тут вообще редко одевается осмысленно, чаще просто влезает в то, что на нее первым из шкафа выпало или под руку подвернулось, ей порой вообще безразлично одета она или нет, дорогущие красивущие платья она гробит пачками и не замечает. Более менее осознанно она одевается только когда на дракона садится, ну там шубу все таки не забыла накинуть когда на Север полетела)) Ну или когда у нее есть определенная цель, будет как раз через две главы такой момент когда она прям целенаправленно будет наряжаться. Ну и конечно это контраст с Сансой, которая наоборот внимательна в этом вопросе, ну собсно как и в каноне.

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-07-08 12:06:27)

+3

136

27150,37 написал(а):

Ну и нащупывание нужного момента, за который хватаешься и от которого начинаешь все раскручивать, вот эти первые строки глав - как карту из колоды таро вытаскивать в ответ на вопрос, когда мучительно перебираешь их, ощущая вполне себе физически зуд в пальцах, чувствуешь ее и ищешь, ищешь и наконец хватаешь ее и выдыхаешь радостно.

Я так название главам подбираю. Перебираешь, перебираешь ,ищешь что-то этакое чтобы и суть отражало и тебе по внутренней логике и энергетике подходило. Причём, пока не подберу, не могу начать главу писать

27150,37 написал(а):

Вообще вот эта внутренняя кухня, кто как пишет, у кого какие приемы, помощники в виде звуков, запахов, еще чего-то рядом, кому что мешает, кого что мотивирует - вот это все всегда меня завораживало, потому что отлично показывает все разнообразие творческого процесса.

Да, мне тоже очень нравится такие вещи узнавать. Слушать как у других, рассказывать как у меня, сравнивать. Это завораживает. Главное, чтобы никто не пытался менторским тоном наставлять как следует писать, а то бывает у некоторых известных авторов...

27150,37 написал(а):

У меня еще есть персонажи для меня недоступные, не могу ими писать совсем. Когда я выбирала ПОВы рядом с Браном пробовала всех и очень хотела Бриенну, но рыцарственная леди отвернулась к стенке и отказалась со мной взаимодействовать, так же как и Давос, а вот Тирион и Сэм пошли, хоть и не сказать, что легко))

У меня после Любви и Долга не так уж и много недоступных осталось. Со мной на контакт категорически не идут Бриенна, Элия, Варис (хотя этого я ещё планирую переупрямить), Доран и гвардия Эйриса акромя Джейме. С большей частью остальных как-то договорилась, даже с Недом, хотя мы настолько разные, что я его понять не способна.

27150,37 написал(а):

Я иногда специально плейлисты составляю, под персонажа, под ситуацию, порой просто под определенные моменты. Всю НЦ-у вообще пишу только под музыку, при чем порой выбор очень странный))

Я пишу всегда под музыку, но песни не запоминаю, я их в момент написания даже не слышу. Я настолько там, что наш мир для меня существовать перестаёт, включая все его звуки

27150,37 написал(а):

Ну Дени у меня тут часто в тех самых нелепых туфельках, которых у нее целая гора, она тут вообще редко одевается осмысленно, чаще просто влезает в то, что на нее первым из шкафа выпало или под руку подвернулось, ей порой вообще безразлично одета она или нет, дорогущие красивущие платья она гробит пачками и не замечает. Более менее осознанно она одевается только когда на дракона садится, ну там шубу все таки не забыла накинуть когда на Север полетела)) Ну или когда у нее есть определенная цель, будет как раз через две главы такой момент когда она прям целенаправленно будет наряжаться. Ну и конечно это контраст с Сансой, которая наоборот внимательна в этом вопросе, ну собсно как и в каноне.

А я вот даже не могу сказать как одевается моя Дени (причём ни одна из них))) Та, что из Демона, наверное, в этом плане самая правильная. Одевает то, что ситуации соответствует, хотя представить её наряжающейся, за исключением каких-то совсем особых случаев, я тоже не могу. Вообще пожалуй единственный её вариант, которая наряжается, специально подбирает одежду и может платье к сумочке купить обитает во Втором Шансе, но там и персонаж очень сложный. Изначальная личность разбитая на куски и полностью перебранная и пересобранная своими руками. Так что у неё много черт, которые я считаю совершенно нехарактерными для мартиновской Дени

+3

137

27167,21 написал(а):

Я так название главам подбираю. Перебираешь, перебираешь ,ищешь что-то этакое чтобы и суть отражало и тебе по внутренней логике и энергетике подходило. Причём, пока не подберу, не могу начать главу писать

О, названия глав - это порой мой персональный ад smalimg Они либо есть сразу и тогда это счастье, либо надо долго искать то самое, жутковастенькое чувство толстенного словаря вместо головы прилагается)) smalimg

27167,21 написал(а):

Да, мне тоже очень нравится такие вещи узнавать. Слушать как у других, рассказывать как у меня, сравнивать. Это завораживает.

И что самое ценное - иногда помогает понять какие-то вещи про себя, сознать причины сложностей, особенно связанные со старым добрым другом всех пишущих людей - прокрастинацией))

27167,21 написал(а):

Главное, чтобы никто не пытался менторским тоном наставлять как следует писать, а то бывает у некоторых известных авторов...

Ой, вот да)) Хуже только критика, которую не просили. Так-то критика - это вещь хорошая и нужная, только вот у нас подавляющее большинство не знает даже что это такое, а под критикой понимает банальное "мне не нравится", "автор обидел любимку", "автор пишет не то, что я хочу". Поэтому я категорически против того, что считают критикой на большинстве ресурсов.
Про поучения "как надо писать" и вовсе молчу. Потому что на самом деле невозможно научиться писать, можно выучить какие-то приемы, хитрости узнать чужие, может какие-то техники-практики сосредоточения, отвлечения там, стиль можно отшлифовать и выточить, словарный запас расширить, в общем вспомогательные инструменты можно усовершенствовать и этому можно, нужно и прекрасно учиться, но если нет базового таланта, склонности - все это бессмысленно. И еще очень часто такие вот любители поучить по сути занимаются тем, что выбивают старательно из людей индивидуальность, а у самих этих авторов частенько тексты гладкие и грамотные, только вот совершенно бездушные. И скучные.

27167,21 написал(а):

А я вот даже не могу сказать как одевается моя Дени (причём ни одна из них))) Та, что из Демона, наверное, в этом плане самая правильная. Одевает то, что ситуации соответствует, хотя представить её наряжающейся, за исключением каких-то совсем особых случаев, я тоже не могу. Вообще пожалуй единственный её вариант, которая наряжается, специально подбирает одежду и может платье к сумочке купить обитает во Втором Шансе, но там и персонаж очень сложный. Изначальная личность разбитая на куски и полностью перебранная и пересобранная своими руками. Так что у неё много черт, которые я считаю совершенно нехарактерными для мартиновской Дени

Я с одеждой для персонажей вообще в довольно прохладных отношениях, есть общий образ, я все вижу прекрасно, но не могу и не вижу смысла расписывать везде и подробно. Мне важнее всегда передать другие вещи - интонации голоса, эмоции, запахи, тактильные ощущения, выражения глаз.

+2

138

27174,37 написал(а):

О, названия глав - это порой мой персональный ад  Они либо есть сразу и тогда это счастье, либо надо долго искать то самое, жутковастенькое чувство толстенного словаря вместо головы прилагается))

О да. Именно так. И главное из этого словаря, порой, ничего не выловишь. Все слова какие-то не такие

27174,37 написал(а):

И что самое ценное - иногда помогает понять какие-то вещи про себя, сознать причины сложностей, особенно связанные со старым добрым другом всех пишущих людей - прокрастинацией))

А я иногда чужие методы письма таскаю, ну интереса ради. Порой какие-то элементы даже приживаются, хотя и редко.
А как вы с ней боротесь? Мне пока помогают только две вещи - понимание, что читатели вообще-то ждут и/или сильнейшее желание не просмотреть очередной кусок в голове, а именно прочитать его.

27174,37 написал(а):

Ой, вот да)) Хуже только критика, которую не просили. Так-то критика - это вещь хорошая и нужная, только вот у нас подавляющее большинство не знает даже что это такое, а под критикой понимает банальное "мне не нравится", "автор обидел любимку", "автор пишет не то, что я хочу". Поэтому я категорически против того, что считают критикой на большинстве ресурсов.

Честно говоря, я до сих пор не поняла что есть хорошая и объективная критика, поэтому, если есть настоятельная потребность покритиковать (на отзывообменниках, например), то просто описываю что мне не зашло, объясняю почему, предлагаю варианты для улучшения/исправления, а дальше пусть автор сам решает. Пока люди адекватно реагировали.

27174,37 написал(а):

Про поучения "как надо писать" и вовсе молчу. Потому что на самом деле невозможно научиться писать, можно выучить какие-то приемы, хитрости узнать чужие, может какие-то техники-практики сосредоточения, отвлечения там, стиль можно отшлифовать и выточить, словарный запас расширить, в общем вспомогательные инструменты можно усовершенствовать и этому можно, нужно и прекрасно учиться, но если нет базового таланта, склонности - все это бессмысленно. И еще очень часто такие вот любители поучить по сути занимаются тем, что выбивают старательно из людей индивидуальность, а у самих этих авторов частенько тексты гладкие и грамотные, только вот совершенно бездушные. И скучные.

Ну мне всякие методички по написанию текстов реально помогли сильно их улучшить. Иногда бывает, что сама не понимаешь, что у тебя в тексте не торт, а потом прочтёшь что-нибудь этакое, попробуешь и действительно лучше становится. Главное, как я вычитала у одной умной дамы, не использовать все эти методики бездумно. Если при применении какой-то чувствуешь, что текст становится хуже или вообще желание писать пропадает, то ну её в лес, ищем дальше то, что подойдёт.

27174,37 написал(а):

Я с одеждой для персонажей вообще в довольно прохладных отношениях, есть общий образ, я все вижу прекрасно, но не могу и не вижу смысла расписывать везде и подробно. Мне важнее всегда передать другие вещи - интонации голоса, эмоции, запахи, тактильные ощущения, выражения глаз.

Да, у меня так же. Берусь одежду описывать только если в ней действительно что-то кроется. Сюжетная значимость, принадлежность героя к определённой группе, что-то в характере, на что указывает именно одежда. В остальном мне интереснее описывать улыбки, взгляды и вот всё это, отражающее то, что в голове и душе героя происходит.
Хотя, к вопросу о разных, есть у меня близкая подруга (не пишет, но сочиняет и мне раньше рассказывала) и вот она говорила, что для неё самое интересное во что одета её героиня и, по сути, ради того всё и придумывается.

+2

139

27180,21 написал(а):

А как вы с ней боротесь? Мне пока помогают только две вещи - понимание, что читатели вообще-то ждут и/или сильнейшее желание не просмотреть очередной кусок в голове, а именно прочитать его.

Совести у меня нет, поэтому осознание ожидания меня не трогает почти, а если начинается стояние над душой, ну вот это вечное "автор, где прода?" то и вовсе раздражает. А вот желание самой сесть и почитать у меня тоже работает.
А вообще самый лучший совет, который мне в этом отношении дали и который реально работает - отпустить ситуацию и перестать себя пилить, переключить голову, что-то почитать, что-то посмотреть, куда-то сходить, глотнуть нового впечатления. И если вдруг оно не пишется - не вымучивать, ничего хорошего все равно не будет, только измотаешь себя.
есть еще такая хорошая штука, у меня работает - цель. Базовая, изначальная и глобальная - зачем я это пишу? Мной было принято решение не вступать в споры по поводу финала и персонажа Дейнерис, не сцепляться с хейтерами, не опускаться до их уровня. Огненная Тьма - мой ответ на весь этот шквал ненависти, просто потому что я могу.

27180,21 написал(а):

Честно говоря, я до сих пор не поняла что есть хорошая и объективная критика, поэтому, если есть настоятельная потребность покритиковать (на отзывообменниках, например), то просто описываю что мне не зашло, объясняю почему, предлагаю варианты для улучшения/исправления, а дальше пусть автор сам решает. Пока люди адекватно реагировали.

У нас почему-то принято считать, что критика - это всегда выискивание недостатков, негатив какой-то, а на деле это глубокий анализ и оценка произведения и она может быть разной. Такая объективная субъективщина))
У вас, леди, точно все хорошо и правильно в этом направлении)) Ваши высказывания всегда максимально деликатны и максимально аргументированы, да собсно, что далеко ходить? Несколькими постами выше вы выдали превосходный критический очерк на главу, который работает так, как это и должно работать - разворачивает ракурс авторского обзора, освещает какие-то темные углы, запускает мысль по какой-то ранее нехоженой тропинке в мире произведения.
А на фикбуке понятие критики как раз здорово искажено и там порой даже отметка, что критика не нужна и не приветствуется не спасает. Ко мне пару раз ажно в личку приходили с душеспасительными беседами))) Гублю талант, пишу всякую мерзость, нет бы вот этим языком да приторную лепоту-милоту)) Вроде и смешно, но как-то не смеется...

27180,21 написал(а):

Да, у меня так же. Берусь одежду описывать только если в ней действительно что-то кроется. Сюжетная значимость, принадлежность героя к определённой группе, что-то в характере, на что указывает именно одежда. В остальном мне интереснее описывать улыбки, взгляды и вот всё это, отражающее то, что в голове и душе героя происходит.
Хотя, к вопросу о разных, есть у меня близкая подруга (не пишет, но сочиняет и мне раньше рассказывала) и вот она говорила, что для неё самое интересное во что одета её героиня и, по сути, ради того всё и придумывается.

Про одежду и детальное ее описание есть еще такой вопрос уместности. Одно дело когда оно в главах Сансы выскакивает, которая внимательна к таким вещам, а вот тому же Джону, да какое ему дело до девичьих платьев? Ему до себя-то в этом плане не сильно интересно, оделся и забыл, главное, чтобы удобно было. Мы вот только вскользь в главе Десмеры узнаем, что он плотно влез в дорнийские шмотки, когда не в коже и не в доспехах, а он просто не думает об этом и если я это напишу, то будет выглядеть искусственно и фальшиво. А уж наряды той же Дени его глазами... ну платье, ну красивое, Деничке идет и ему нравится, без платья все равно нравится больше)) та же Дени не может подробно про это рассказывать, оно ей неинтересно. или Арья, которой тепло, удобно, есть куда оружие распихать и хорошо, она вон от лекции Сансы на тему нарядов натурально заснула от скуки))

Отредактировано Без_паники Я_Фея (2021-07-10 01:33:12)

+1

140

27183,37 написал(а):

А вообще самый лучший совет, который мне в этом отношении дали и который реально работает - отпустить ситуацию и перестать себя пилить, переключить голову, что-то почитать, что-то посмотреть, куда-то сходить, глотнуть нового впечатления. И если вдруг оно не пишется - не вымучивать, ничего хорошего все равно не будет, только измотаешь себя.
есть еще такая хорошая штука, у меня работает - цель. Базовая, изначальная и глобальная - зачем я это пишу? Мной было принято решение не вступать в споры по поводу финала и персонажа Дейнерис, не сцепляться с хейтерами, не опускаться до их уровня. Огненная Тьма - мой ответ на весь этот шквал ненависти, просто потому что я могу.

У меня оно так не работает - увы. Неоднократно проверено. Если писать только когда пишется, то написание не самых больших работ растягивается на годы и годы. Увлечений у меня много и я всегда нахожу чем можно себя занять и что при этом не вытягивает всю душу
А с целью ещё сложнее. У меня её обычно просто нет. Пишу потому что история просится быть написаной, потому что нравятся герои и хочется их оживить (редкий герой полноценно оживает, пока его на бумагу не перенёс ешь и с таким сложнее и интереснее всего). Пожалуй реальная цель у меня была только когда Корону писала, хотела создать свою альтернативу кошмарному финалу сериала, завершить, хоть бы и для себя, эту историю правильно.

27183,37 написал(а):

У вас, леди, точно все хорошо и правильно в этом направлении)) Ваши высказывания всегда максимально деликатны и максимально аргументированы, да собсно, что далеко ходить? Несколькими постами выше вы выдали превосходный критический очерк на главу, который работает так, как это и должно работать - разворачивает ракурс авторского обзора, освещает какие-то темные углы, запускает мысль по какой-то ранее нехоженой тропинке в мире произведения.

Спасибо)))) Хотя я и не ставила цели дать какую-то критику, просто рассуждал об истории и о том что в ней зацепило. Критику я бы писала немного иначе, но всё равно очень приятно, что мой комментарий где-то и в чем-то вам помог (сама обожаю комментарии, которые подбрасывают идеи и помогают добавить в повествование что-то новое)

27183,37 написал(а):

Ко мне пару раз ажно в личку приходили с душеспасительными беседами))) Гублю талант, пишу всякую мерзость, нет бы вот этим языком да приторную лепоту-милоту)) Вроде и смешно, но как-то не смеется...

У-у-у знакомые кадры. Ко мне в личку не ходили, но вот в комментариях под работами каких только фантастических тварей не встречала. Как вы посмел добавить в свою работу Сансу, автор (ну побоку ведь, что автор Сансу любит и она играет в работе важную роль, читателю ведь она не нравится)? Не вздумайте сводить Тириона с Сансой (грозно так главное и на работе, где только число лайков перевалило за 300, а читателей ещё больше, и потери бойца отряд просто не заметит). Как вы посмел сделать Лианну умной интриганкой, автор (и такое ощущение, что глубоко оскорбить верующего во "все бабы дуры" читателя)? А ещё где-то в начале писательства на фб к коротенькому драбблу о том как Джон и Дени выросли под опекой выжившего Рейегара мне написали коммент, который сводил я к "всё хорошо, но как они Вестерос без драконов завоюют?" (то что работа не об этом и мне при написании было глубоко фиолетово, что там с Весиеросом будет внимание обращать, конечно, излишне). Прочие стенания в духе почему вы пишите про Таргов, а не Баратеонов, почему у вас нет таких-то героев и, моё любимое, обвинений, что я пишу слишком ванильно для мира ПЛиО даже можно не считать. Так что тут понимаю вас. Стараюсь такую вкусовщину по возможности пропускать, но иногда бывает задевает.

Отредактировано Алора (2021-07-10 13:10:48)

+3


Вы здесь » Лед и Пламя » Творчество фанатов » Фанфик: Огненная Тьма